В начале 90-х годов вокруг Довлатова возник настоящий читательский культ. Он стал литературным богом, тем самым "единственным", каким он сам считал в современной поэзии Иосифа Бродского. Книги Довлатова, которого не печатали как прозаика в СССР, что и стало настоящей причиной его эмиграции, теперь сметали с книжных лотков. Его цитировали наизусть, как в свое время Михаила Зощенко, как цитируют Михаила Жванецкого. Но главное - его именем клялись в верности изящной словесности. Тогда и родилась совершенно нелепая, на мой взгляд, оппозиция: "Довлатов или Солженицын". Дескать, Довлатов - художник, Мастер, а Солженицын - публицист и трибун, что изящной словесности как бы противопоказано.
Сумасшедшего культа вокруг Довлатова сегодня, пожалуй, не существует, но остались преданные ценители его несомненного и парадоксального дара. К Довлатову больше, чем к кому бы то ни было из крупных писателей, применимо известное выражение: краткость - сестра таланта. Он писал короткими фразами, в чем безусловно чувствовалась выучка газетного репортера, которым он работал в СССР. Собственно, искусство Довлатова и состояло в том, что как Маяковский пытался "к штыку приравнять перо", так Довлатов приравнял искусство стиля к печатной машинке, и недаром одна из его книг называется "Соло на ундервуде". Кто не знает, "Ундервуд" - американская печатная машинка.
Не сказать, чтобы это было совсем ново. Ко времени появления Довлатова в Америке там уже царствовала "новая журналистика" (термин, придуманный Томом Вулфом в 1973 году). Трумен Капоте и Норман Мейлер уже приравняли перо к машинке. Но Довлатову, с его советским опытом и не менее сложным опытом эмиграции, удалось на этой стезе занять свое место. Его короткие рассказы печатались не только в созданной им же вместе с Петром Вайлем, Александром Генисом (признан в РФ иноагентом), Борисом Меттером, Ниной Аловерт и другими с благословения Бродского газете "Новый американец", ставшей популярной в эмигрантской среде, но и в существующем с 1925 года американском журнале The New Yorker ("Нью-Йоркер"), где нередко отказывали в публикации даже ведущим американским писателям.
И действительно, "Театрализованный реализм" Довлатова, как он сам называл свой художественный метод, восхитителен, особенно в небольших порциях.
Но есть в мастерстве Довлатова-стилиста одна загадка. Кажется, в статье Андрея Арьева я прочитал, что Довлатов в своих предложениях никогда не начинал слова с повторяющихся букв.
Возьмем отрывок из "Соло для ундервуда", специально выбрав такой, где предложения относительно длинные.
"В зоне своя шкала материальных, физических, нравственных ценностей. Огрызок моркови вызывает здесь не меньше эмоций, чем изысканное ресторанное блюдо. Новые войлочные стельки делают человека богачом в глазах окружающих. Матерная перебранка с разводящим нарядчиком воспринимается как интеллектуальный триумф. Улыбка вольной женщины на этапе потрясает как головокружительная сексуальная авантюра".
Ни одного буквенного повтора в начале слов. И так - во всей прозе. Довлатов - уникальный пример запредельного стилистического педантизма. Возможно, таким образом он демонстрировал то самое "единственное" искусство письма, которое не было доступно (да и зачем?) ни одному другому писателю.
Поклонники Довлатова могут сколько угодно обижаться, но это и очевидная мания, своего рода болезнь мастерства, когда писатель скрупулезно очищает фразы от буквенных повторов, как бы "пропалывает" фразу, "отстреливает" неугодные слова, даже если они необходимы по смыслу. Буквомания, граничащая с графофобией - боязнью письма, страхом письма. Но в истоке этой мании - культ слова, принятый как единственный нравственно-эстетический абсолют.
Довлатовская интонационная легкость, некоторая игривость письма, равной по тонкости которым, пожалуй, нет ни у одного писателя, кроме Зощенко, коварны и обманчивы. Довлатовские речевые повороты, смысловые перевертыши входят в тебя как воздух. Кажется, они родились даже не на кончике пера, а на кончике языка. Довлатовские друзья в один голос утверждали, что рассказывал он еще лучше, чем писал.
"Старуха-эмигрантка в рыбном магазине: "Я догадывалась, что здесь говорят по-английски. Но кто же мог знать, что до такой степени?!"
"Мой друг Шулькевич вывез из Ленинграда семь ратиновых отрезов на пальто. Впоследствии на Западе сшил, говорит, из них чехол для микроавтобуса".
"Кстати, негры в этом районе - люди интеллигентные. Я думаю, они нас сами побаиваются. Однажды Хася Лазаревна с четвертого этажа забыла кошелек в аптеке. И черный парень, который там работал, бежал за Хасей метров двести. Будучи настигнутой, Хася так обрадовалась, что поцеловала его в щеку. Негр вскрикнул от ужаса. Моя жена, наблюдавшая эту сцену, потом рассказывала: "Он, знаешь, так перепугался! Впервые я увидела совершенно белого негра..."
Цитировать Довлатова можно бесконечно, поражаясь и восхищаясь. И лучше при этом не помнить, какой мучительный труд стоял за этим мастерством.
Довлатов опередил свое время. Не случайно его торжество в России совпало с появлением и расцветом интернетовского "Живого журнала", который он за гробом мог бы благословить и который, я думаю, в чем-то был именно его духовным ребенком. И сегодня во времена блогов он современен, как никто.
