"Давайте не есть друг друга". Евгений Стычкин дебютировал на сцене Театра Наций

Роман Габриа - художественный руководитель театра "Мастерская" представил первый спектакль на московской сцене. На Малой сцене Театра Наций он поставил пьесу "Дочь стиляги" Виктора Славкина, советским театралам известной прежде всего по спектаклю Анатолия Васильева "Взрослая дочь молодого человека" и телеспектаклю-фильму "Дорога на Чаттанугу".

В свое время спектакль собирал аншлаги. Как позднее заметит исполнитель главной роли Альберт Филозов, ценность спектакля была том, что он не учил зрителей жить "правильно", а его Бэмс так и вообще задавался вопросом: виноват ли человек в том, что с ним происходит?

Роман Габриа идет другим путем. На сцене выстроена типовая советская квартира. Не уютная, но типовая. Здесь живут Бэмс со своей супругой и дочерью. Режиссер говорит, что пьеса Славкина для него - что-то вроде идеального оммажа Чехову - если бы герои классика перенеслись лет на восемьдесят вперед. Тонкая психологическая игра Васильева, контекст культуры первых советских молодежных бунтарей - стиляг - уходят на второй план, становясь "предлагаемыми обстоятельствами" для вечной трагической истории человеческих взаимоотношений.

В спектакле Романа Габриа атмосфера с самого начала кажется напряженной. Но не такой, как будто все самые интересные события еще впереди. А такой, будто основной накал страстей уже спал, и герои живут в бесконечном ожидании "встряхивания".

Если у Васильева постаревшие стиляги были заряжены энергией, иронией, то в прочтении Романа Габриа - налицо обессиленная усталость от круга повторяемых событий. Герои повзрослели и уже не приходят в восторг от фразы "А помнишь?", произнесенной старым другом... Люди "едят, пьют, носят свои пиджаки..." - и вдруг оказываются наедине со старыми обидами.

Главное качество актеров из спектакля Васильева - внутренняя интеллигентность советского человека, которую, правда, никак не повторить, даже режиссеру из Петербурга. В исполнении Стычкина Бэмс ностальгирует не столько по великой мечте, сколько по ощущению юношеского всемогущества - "я молод, я полон сил, смотрите на меня, все дороги мои открыты". В темперамент актера эта нота попадает идеально. Бэмс все такой же: словно большой обманутый ребенок, который не в силах отпустить старые обиды. От Стычкина ждешь - вот хотя бы здесь проявится привычная для его героя алчность, повадка трикстера, но здесь он выходит за рамки привычного амплуа и создает образ героя, которому прошлые обиды помешали стать властителем даже собственной жизни.

Герои классика перенеслись на 80 лет вперед. Люди "едят, пьют, носят пиджаки..." - и вдруг оказываются наедине со своими старыми обидами

Увы, в новом спектакле почти никто не заигрывает с эпохой стиляг, - кажется, будто герои давно переросли время своей свободы, и на "десерт" им достались лишь почти светские разговоры о ныне неважном. Оттого и кажется, что молодость для героя Стычкина - время упущенных возможностей, но никак не время джаза. И словно именно поэтому он останавливает жену, показывающую "тот самый" номер со студенческого капустника, когда-то приведший в исступление Кузьмича. Актриса Елена Николаева превращает эту сцену в почти что акробатический этюд под бурные аплодисменты.

По-настоящему ценно, что пьеса Славкина даже спустя столько лет в прочтении современного режиссера Романа Габриа остается взрывной и острой историей про то, зачем нам отпускать старые обиды. И когда стена типовой советской гостиной раздвигается, обнажая спрятанную за ней комнату дочери Бэмса, Эллы, повторяющей, пускай и неосознанно "подвиги" своего отца, спектакль набирает ту трагическую мощь, которая была заявлена в начале.

Для финала режиссер приберег подлинную ее жемчужину - отношения отцов и детей. Разговоры Бэмса с Эллой о прошлом, о настоящем завершаются фразой: "Пап, так давай не будем есть друг друга, чтобы потом иметь возможность смотреть друг другу в глаза".