Ирина Евгеньевна, а почему в 1962 году Шостакович решил принять на учебу в свою группу выпускника Ленинградской консерватории Владислава Успенского?
Ирина Тайманова: Шостакович собирал композиторскую группу в 1962 году, вернувшись в Ленинградскую консерваторию после увольнения в 1948-м в ходе кампании против "формализма в музыке". Он слушал выпускное сочинение Успенского, знал другие его работы - и написал ректору консерватории Серебрякову письмо, в котором высказал пожелание, чтобы Славу зачислили именно к нему. То был какой-то золотой век консерватории - мы ходили по одним коридорам с Евгением Мравинским, Ростроповичем, которого тогда пригласили в консерваторию. С Шостаковичем...
На фотографиях начала 60-х Шостакович действительно выглядит человеком очень скромным, даже застенчивым…
Ирина Тайманова: В нем всегда ощущалась мощная сердцевина, но эта сила действительно пряталась за необычайной скромностью, какой-то внутренней хрупкостью. Ему будто хотелось казаться меньше, чем он есть. Но при этом Дмитрий Дмитриевич был человеком гордым и памятливым. Он не мог, например, простить тех, кто его предавал в конце 1930-х или 40-х, писал на него доносы. Говорил - вот этому я не подам руки!
А еще он был предельно пунктуальным, как рассказывал ваш муж...
Ирина Тайманова: Да, Владик вспоминал, что когда бы они ни пришли на занятие, хоть за полчаса, он уже стоял между вторым и третьим этажами, что-то изучал и курил свой неизменный "Казбек".
Читаю отзывы Шостаковича об Успенском. "Овладев композиторской техникой, он хорошо умеет изложить свои мысли... Очень хорошо понимает этическое значение музыкального творчества…". Он был внимателен к своим студентам?
Ирина Тайманова: Он отдавал своим студентам колоссальное количество времени, мог проводить занятия с утра до позднего вечера без перерывов, жертвуя собственным временем отдыха, чтобы уделить внимание каждому студенту. И при этом был до чрезвычайности деликатен. Владик рассказывал мне, что Дмитрий Дмитриевич никогда не позволял сказать себе: "Да что вы написали какую-то чушь!". Если он выражал свое неудовольствие, то не в лоб. Просматривая неудачные работы, молча курил одну папиросу за другой - и студенты шутили, что по количеству окурков можно судить, насколько сочинение не задалось.
Один аспирант как-то показал ему свое сочинение, очень длинное. Шостакович посмотрел, закрыл партитуру и говорит: "Ну что, бумага отличная, хорошо разлинована..." - и с этими словами вернул автору рукопись.
А что говорил тем, кем был доволен?
Ирина Тайманова: Сразу включался в работу, начинал помогать. Я своими глазами видела пометы Дмитрий Дмитриевича на полях рукописи и Владика карандашом - он, кстати, никогда не писал непосредственно в нотном тексте ученика чего-то вроде - "вот тут пусть у вас будет английский рожок, а тут соло виолончели, а тут вместе скрипки..."
Он еще учил на собственном примере. Приглашал в гости, в 20-й коттедж Дома творчества Репино, где сегодня стоит его скульптурный портрет, показывал только что родившиеся квартеты, симфонии - например, 13-ю, "Бабий Яр". Мне доводилось быть также приглашённой, и не могло не удивлять, как относился титан музыки к мнению молодых слушателей. Он, помню, еще поворачивался к слушателям, спрашивая, следят ли они по нотам, указывая точные цифры эпизодов...
А у него же, как известно, были больные руки - последствие перенесенного полиомиелита…
Ирина Тайманова: А можете представить себе, чтобы кто-то из нас переписал для друга расписание электричек на целые сутки? А это великий Шостакович своими больными руками это сделал для своего ученика. Когда он купил дачу в Жуковке, помимо подробностей, как добраться до дачи, он написал нам с Владиком на открытке полное расписание электричек от Белорусского вокзала до Жуковки!
Он был человеком очень чутким, предупредительным. Мы общались с Дмитрием Дмитриевичем запросто, вот как с вами. И после окончания учебы помогал с работой, поддерживал в наших идеях. Мы с Успенским в 1968-м задумали и создали либретто по роману Чапека "Война с саламандрами". Владик по предложению Шостаковича написал оперу-памфлет - и ее принял тогда к постановке Театр оперы и балета в Уфе.
И вы выступили ее постановщиком...
Ирина Тайманова: Главный дирижер театра Валерий Руттер собрал под это молодую команду, пригласил меня, тогда четверокурсницу факультета музыкальной режиссуры консерватории, хореографа Леву Бородулина и других. Но оперу встретили в штыки - и Дмитрий Дмитриевич предпринимал все возможные шаги, добиваясь ее постановки. Вся история "пробивания" сохранилась в письмах Дмитрия Дмитриевича... В итоге мы с Шостаковичем победили - и зал аплодировал на премьере стоя!
Шостакович ведь не делил музыку на "высокую" и "низкую" - говорил с иронией: "Я эклектик, люблю все - от Баха до Оффенбаха!"...
Ирина Тайманова: И Владик следовал этому принципу - и не стеснялся писать песни, прекрасные песни. Вы, может, их слышали - "Снега России" пел Кобзон, "Найди меня", "Ты позови" пела Пьеха, Понаровская - "Ожидание"...
А правда, что Шостакович был еще и большим шутником?
Ирина Тайманова: Близкие друзья знали о его своеобразном чувстве юмора. Однажды Шостакович пригласил нас на новоселье - он только въехал в квартиру в Дом композиторов на улице Огарева. Заходим - в первой комнате стол из неструганых досок, лавки, на полу газеты. На газетах вобла, пиво, чёрный хлеб... А я любила воблу. Ем воблу, запиваю пивом и думаю: как трудно живёт великий композитор - у него в доме ничего нет, кроме воблы и пива, и он подаёт всё это на газетке… И тут Шостакович со смехом распахивает дверь в соседнюю комнату: "Ну, а теперь все к столу и будем шутить и радоваться". За дверью был настоящий стол - с угощением, все как полагается...
Ирина Евгеньевна, а ведь вы познакомились с Дмитрием Дмитриевичем гораздо раньше вашего мужа...
Ирина Тайманова: Да, еще школьницей. Дмитрий Дмитриевич обожал шахматы и часто приходил к моему старшему брату - своему хорошему другу Марку Тайманову. А тот был не только знаменитым гроссмейстером, а еще и концертным пианистом, участником знаменитого фортепианного дуэта Любовь Брук - Марк Тайманов. Они много играли Шостаковича, им было что обсудить...