Почему фашизм был обречен? Потому что Шостакович знал, как погасить пожар на крыше и написать непобедимые симфонии
Почему фашизм был обречен? Потому что Шостакович знал, как погасить пожар на крыше и написать непобедимые симфонии
Почему фашизм тогда был обречен? Если вдуматься, у Шостаковича был свой ответ - и не было сомнений в его точности и правоте.
Тот воскресный день 34-летний Дмитрий Шостакович планировал посвятить исключительно любимым занятиям - утром и днем он должен был принимать экзамен у пианистов в Ленинградской консерватории, а вечером - идти на футбол. "Зенит" играл с харьковским "Спартаком", а другой "Спартак", ленинградский, принимал одноклубников из столицы. Такое страстный болельщик Шостакович пропустить не мог.
При этом жена и дети композитора отдыхали на даче - домой можно было не торопиться. Ничто не предвещало беды.
Но во время экзамена кто-то вдруг положил на бархатную красную скатерть записку с одним лишь словом "война". Первым все поняли члены экзаменационной комиссии, через мгновения загудел зал…
Так началось его 22 июня 1941 года.
Как надевать костюм пожарного
Экзамен все же решили продолжить, а вот матчи отменили. И вместо стадиона Шостакович отправился домой, дорогу ему то и дело пересекали колоны мобилизованных. И молодой композитор, уже к тому времени известный всему миру, четко решил встать с уходящими на фронт в один строй. Вспоминал: "В начале войны - 22 или 23 июня - я подал заявление о приеме меня добровольцем в Красную Армию. Мне сказали, чтобы я подождал".
Второй раз он просился на фронт сразу после речи Сталина 3 июля, но композитора снова развернули: "Идите и работайте там, где работаете".
Зато Шостаковичу никто не мог запретить вступить в Ленинградскую армию народного ополчения.
5 июля в "Ленинградской правде" напечатают его знаменитое письмо, в котором он объяснил, почему не может оставаться в стороне от борьбы: "Исторически победа фашизма нелепа и невозможна, но я знаю, что спасти человечество от гибели можно только сражаясь". И там же: "Я знаю, что фашизм и конец культуры, конец цивилизации - однозначны".
И неужели действительно сражался? Шостакович строил доты на окраине Ленинграда, рыл окопы. Друзья вспоминали, что для этого композитор обзавелся экипировкой - комбинезоном с застежкой-молнией и собственной лопатой. Он ко всему подходил основательно. "На рассвете мы заполняли несколько трамваев, работали весь день. Фронт был еще достаточно далеко".
А по ночам дежурил на крыше консерватории вместе с пожарными дружинниками. Это там фотокорреспондент ТАСС Мазелев снял его в костюме пожарного. Снимок облетел весь мир.
В эти же дни он руководит музыкальной частью театра народного ополчения, главным режиссером которого был знаменитый актер Николай Черкасов, сыгравший Александра Невского в одноименном фильме Эйзенштейна. Картину как раз достали с полки и теперь рассылали ее копии по всем киноустановкам страны.
В эти же июльские дни Шостакович начинает писать главное свое произведение - Седьмую симфонию. Над партитурой работает во время дежурств на крыше и во время налетов, отправив семью в бомбоубежище.
Сегодня, спустя 85 лет с того холодного лета, в партитуре жизни многих российских интеллигентов снова звучит вопрос (часто - к самим себе): как вести себя во время войны? Странно, что многие так и не нашли ответа.
Шостаковича подобные вопросы не мучали.
Как выспаться в раю на 17 человек
Удивительно, как Шостакович чувствовал шум времени. Первую часть своей симфонии он завершил за считаные дни до блокады Ленинграда, в сентябре того же 1941 года. А уже 17 сентября в эфире ленинградского радио объявил, что час тому назад закончил вторую часть.
"Для чего я сообщаю об этом? Я сообщаю об этом для того, чтобы радиослушатели, которые сейчас слушают меня, знали, что жизнь нашего города идет нормально… Все мы сейчас несем свою боевую вахту".
Увы, но дописать симфонию в родном городе он не успел: уже 1 октября композитора вместе с семьей вывезли на самолете в Москву, а вскоре пришлось эвакуироваться и из столицы, по которой ветром разносило и шепотки паникеров, и пепел сжигаемых документов.
Изначально конечной точкой эвакуационного маршрута был Урал, но Шостакович решил выйти из поезда по пути - в Куйбышеве (Самаре). Почему здесь? Первая причина - семейная: отсюда можно было поддерживать хоть какой-то контакт с мамой, что осталась в Ленинграде. Вторая - творческая: чтобы дописать свое симфоническое сочинение, требовалась "бытовая тишина".
Но какая там тишина, если враг у ворот. Первые дни в Куйбышеве знаменитый композитор ютился в школьном классе, но не роптал: "Нас живет в комнате 17 человек. Спим на полу. Вчера приобрели два матраца, из-за чего стало спать гораздо лучше".
Через считаные недели семье Шостаковича дали однушку, а затем и двушку, куда из школы перевезли рояль. "Это нам как рай". Но вот только вокруг - жизнь впроголодь, одежда втридорога, неразбериха, а он "к жизни очень плохо приспособлен" - и жена Нина "оказалась такой же".
Что делать? Жена предложила переехать в Ташкент. Но композитору нужно кровь из носу дописать симфонию, а еще один переезд все затянет. К тому же при последней эвакуации рукопись симфонии была потеряна, чудом нашли. А если потеряется снова?
Это был их маленький подвиг - самого композитора и его семьи, но Седьмую симфонию он закончит именно в Куйбышеве. За несколько дней до нового 1942 года. На титульном листе: "Посвящается городу Ленинграду".
Как не сфальшивить
Многие до сих пор уверены, что Седьмая "Ленинградская" симфония впервые прозвучала в блокадном городе. Однако это далеко от правды. Премьера самого известного произведения Шостаковича прошла 5 марта 1942 во Дворце культуры имени В.В. Куйбышева в исполнении Симфонического оркестра Большого театра, что был эвакуирован в запасную столицу, на Волгу.
В архивах самарских газет легко найти заметки с репетиций и с премьеры симфонии. Работа была напряженной - дирижер Самуил Самосуд то и дело останавливал репетицию и, оборачиваясь на сидящего в зале Шостаковича, жаловался, что "не ощущает" оркестр. И начинали снова…
В день премьеры дирижер был бледен. Не находил себе места и Шостакович - трансляция велась по всей планете, но куда важнее было, что ее услышат даже в самых отдаленных уголках СССР. Сфальшивить нельзя.
И они не сфальшивили.
Что было дальше, известно по многочисленным публикациям и фильмам. Седьмую "Ленинградскую" симфонию услышали Москва, Ташкент, Новосибирск, Ереван, Свердловск. В саратовской газете "Коммунист" сочинение назвали "шедевром советской музыкальной культуры". И правда - эхом оно пошло по миру: Лондон, Нью-Йорк… Но главные премьеры были, конечно, в Ленинграде. В августе 1942 года Седьмая симфония прозвучала здесь четыре раза.
Как снова встать на ноги
Его симфония покоряла весь антифашистский мир, а здесь, рядом, уходили друг за другом близкие друзья композитора, его учителя и выдающиеся музыканты - Леонид Николаев, Болеслав Яворский. Он и сам едва выкарабкался в начале 1943 года - началось вроде бы с гриппа, а закончилось брюшным тифом. Да таким, что композитору пришлось заново учиться ходить. "Лежу я уже 23 дня…", - писал он дирижеру Мравинскому в начале февраля.
А вот письмо другу, музыковеду Соллертинскому: "Со вчерашнего дня я стал вставать. Вчера провел вне постели часа 2. Сегодня 3. Завтра больше и т. д. Через полторы недели буду выходить на улицу и стану опять совсем хорошим…"
Смерть попыталась заглянуть в глаза - и уступила взгляду композитора, а в нем читалось: жить.
С этим небывалым вкусом к жизни Шостакович следом написал и Восьмую симфонию. Она как будто бы в тени Седьмой, известна меньше у широких масс любителей, но по мощи и мысли "Ленинградской" не уступала. "Восьмая симфония Шостаковича - величавый трагический эпос только что пережитой человечеством страшной поры, - расставлял акценты критик и композитор Борис Асафьев. - Это симфония о величии непреклонного страдания".
Была еще попытка написать и Девятую симфонию - в 1945-м. В ней предвкушали пафосную рифму к Девятой симфонии Бетховена. Но музыка вдруг показалась слишком уж летучей, где-то ироничной, хоть и с послевкусием трагическим.
Недоумевающим и скептикам тогда ответил сам композитор: это был его "вздох облегчения после мрачного лихолетья с надеждой на будущее". Кому-то, может, и хотелось упрекнуть гения, будто он тогда не оправдал ожиданий, будто и остроту момента отразил не "по разнарядке". Но…
Нам-то не надо объяснять теперь: история и самым непонятливым доказывает - а просто слух у гения острее. Он немного дальше заглянул. Предвидел - или нет, предчувствовал. Что времена идут по кругу, лихолетья возвращаются. И главное всегда - надежду не терять. И подниматься на ноги назло всему, и сделать шаг, второй… К победе, разумеется, к победе.