Эхо Нюрнберга
Эхо Нюрнберга
В 2008 году в городе Сент-Луис, штат Миссури, журналист отдела религии местной газеты Тим Таунсенд готовил материал для статьи о капелланах, которые помогали обрести себя в мирной жизни солдатам, вернувшимся из горячих точек домой. На небольшой выставке в лютеранской семинарии, посвященной истории военных капелланов США, он обратил внимание на странное письмо. Его подписали все руководители Третьего Рейха! Геринг, Франк, Кальтенбруннер, Шпеер, Кейтель, Риббентроп…
Письмо было адресовано обычной американской домохозяйке Алме Гереке, жене пастора Генри Гереке, который был отправлен в Нюрнберг для участия в работе Международного военного трибунал, чтобы попытаться вернуть обвиняемых в лоно церкви…
Когда за несколько лет до этого капеллан Гереке отправился добровольцем на войну, ему было за пятьдесят. Его сыновья Хэнк и Корки уже были на фронте. Вплоть до победы он работал в госпитале в Великобритании, помогая врачам и медсестрам больницы, а также раненым, прибывающим с европейского фронта на лечение. К концу войны его больничное отделение было переведено из Великобритании во Францию, а затем в Германию, в Мюнхен - в разбитую снарядами больницу.
О Гереке услышал полковник, занимавшийся кадровыми вопросами для Международного военного трибунала. Он тут же пригласил его в Нюрнберг. Герике был лютеранин, как и почти все заключенные. Имел опыт служения в тюрьмах - работал с заключенными в Сент-Луисе. К тому же хорошо знал немецкий - его родители оба родом из Германии, свободно изъяснялись по-немецки и разговаривали на этом языке дома.
Гереке предложили стать духовником нацистских преступников. Он имел право отказаться - к тому моменту он уже два года не видел семью. Он долго и усердно молился, прежде чем принять окончательное решение.
С одной стороны, он понимал, что это невероятная возможность служения, с другой - был сильно напуган перспективой встречи с этими людьми.
Да и люди ли они? Разве можно говорить о вере и Боге с чудовищами?
Разве могут рассчитывать на Спасение те, кто погубил миллионы душ?
Гереке хорошо помнил о том, как летом 1945-го посетил концентрационный лагерь Дахау… Он ездил в Дахау - просто, чтобы побывать там, увидеть своими глазами, что произошло. Иногда говорил, что, когда дотронулся до стены в Дахау, на его руках появились пятна крови... Наверное, это скорее иносказательный образ, но он характерен для понимания настроения Гереке.
Но он все-таки принял свое назначение. Перед отъездом в Нюрнберг Гереке написал сыну: "Боюсь, меня будет тошнить от одного вида их лиц и их дыхания".
Ему предстояло встретиться с теми, кто был повинен в величайшей трагедии всего мира.
Как он может отпустить им столь чудовищные грехи? И в тогда чем все-таки заключается его миссия? Можно ли смотреть на этих чудовищ с божественной снисходительностью? Можно ли пытаться вернуть их в лоно церкви?..
Таунсенд начал собственное расследование о миссии Гереке. Потом по его материалам написал интересную книгу, в которой под совершенно новым углом постарался показать внутренний мир оказавшихся под судом нацистских бонз. Он попытался заглянуть в их души. В 2016 году во время съемок документального фильма о Главном процессе человечества (я был художественным руководителем и автором сценария) нам удалось с ним пообщаться. И под камеру он тогда рассказал много любопытного. В частности, оказалось, что в июне 1946 года среди обвиняемых прошел слух, что жена вызывает Генри домой, ведь она не видела его почти три года… И они написали ей письмо, в котором просили Алму Гереке позволить ему остаться в Нюрнберге до вынесения приговора.
Пастор Генри Гереке, вернувшись домой, никогда публично не рассказывал о своей миссии в Нюрнберге. После казни преступников он и его ассистент - католический священник Сикстус О'Коннер - дали слово хранить молчание о событиях тех дней. И все же кое-что стало известно.
Гереке приехал в Нюрнберг за три недели до начала трибунала. Заключенные могли вести лишь индивидуальные беседы со священником, то есть встречались со священником по одному.
Первый шаг дался Гереке непросто.
Довольно долго он стоял перед камерой Рудольфа Гесса, ближайшего соратника Гитлера, его заместителя по партии и фактического соавтора "Майн Кампф" (признана в РФ экстремистской и запрещена к распространению).
Он очень нервничал, переступая порог камеры. Гесс был его первой попыткой, его первым нацистом. Он пытался склонить Гесса к посещению церкви, но тот сказал, что не хочет этого и вообще не нуждается в искуплении.
Вторым был "наци № 2", рейхсмаршал Герман Геринг. Он был неожиданно вежлив и даже услужлив, например, предложил Гереке свою помощь уговорить Гесса прийти в церковь.
Фриц Заукель, бывший министр труда и уполномоченный по мобилизации подневольной рабочей силы, обливался слезами и обещал посещать все церковные службы…
Фельдмаршал Вильгельм Кейтель и вовсе оказался очень религиозным. Зато другие, в их числе Юлиус Штрайхер, открыто презирали все, что было связано с религией.
Все мысли о религии Штрайхера сводились к одному "каверзному", с его точки зрения, вопросу: "Если Бог создал мир, то кто тогда создал Бога?"
Испытывали заключенные чувство вины? Раскаивались ли они в чем-нибудь? Пастору только предстояло это понять.
Больше других религиозное рвение проявлял в тюрьме бывший личный адвокат Гитлера, генерал-губернатор Польши Ганс Франк. Он даже обратился в веру заново - утверждал, что ему в камере было якобы видение Христа…
Правда, вера "Польского мясника" - таково было прозвище Франка - оказалась весьма неустойчивой. Франк то высказывал раскаяние, то брал свои слова обратно. Иногда казалось, что он все-таки испытывает чувство вины за то, что натворил в Польше. Но на следующий день он уже не хотел быть "предателем" по отношению к своим подельникам. Как-то он заявил, что в Германии понадобится около тысячи лет, чтобы снять с себя бремя вины. Но в своем заключительном заявлении Франк сделал шаг назад, сказав: "Это не я, это режим, это Гитлер".
Американский психолог Густав Гилберг, наблюдавший за заключенными, полагал, что у Франка была разновидность шизофрении. С одной стороны - эрудит, тонкий ценитель музыки и литературы… Знал наизусть "Фауста". С другой стороны, Франк - полновластный хозяин территории, где находились самые страшные концлагеря Второй мировой войны, где совершались ужаснейшие преступления.
Сын Ганса Франка Никлас во время съемок фильма, к нашему удивлению, разоткровенничался и поведал, что его отец не был болен и все оказалось гораздо прозаичнее. "Я не верю ни одному его слову. Я бы даже сказал, что всю свою жизнь, каждый раз, когда он открывал рот, он лгал. Он всегда лгал, чтобы выставить себя в более выгодном свете… Он был совершенным трусом, и эта трусость довела его до эшафота".
И дальше он совершенно неожиданно продолжил: "Я единственный, кто всегда радовался этому. Но это касается смертной казни только в случае моего отца, в остальном я против смертной казни. Но он это заслужил. Уже тогда я поклялся, будучи ребенком - неосознанно, а повзрослев - сознательно, что отец не загубит мою жизнь. Что бы стало со мной, если бы ты выжил? Как бы ты отравил мой мозг? И мне жаль миллионы тех детей, чьи отцы выжили и заморочили своим детям голову смесью трусости и хитрости".
Истинные намерения и чувства другого узника - бывшего архитектора Третьего Рейха, а потом министра по вооружениям и военному производству Альберта Шпеера - тоже были понятны пастору Гереке не до конца.
Он был одним из тех заключенных-лютеран, которые, как казалось Гереке, вернулись в лоно церкви. Мы, опять же, не знаем, раскаивался ли Шпеер в христианском смысле слова. В двух своих книгах, написанных уже на свободе, Шпеер вообще не упоминает Гереке и его призывы покаяться. Что позволяет думать, что вопросы вины, веры, покаяния не слишком волновали Шпеера. Его больше заботили мысли о том, как сохранить жизнь. И его "раскаяние" имело тактический характер. В начале процесса Шпеер утверждал, что не знал, в каких условиях находятся заключенные концлагерей, которые работали на военные заводы. Однако хроника показала, что сам Шпеер не раз посещал концлагеря, а значит, был прекрасно осведомлен обо всем, что там творилось. Признавая частично свою вину, Шпеер рассчитывал произвести эффект на обвинение и судей. И ему это удалось.
Конечно, показания в суде и беседы со священником - это разные вещи. Речи и мысли заключенных могли сильно различаться. Что говорилось без камер, без судей, без публики? Увы, оба священника унесли в могилу тайны исповеди преступников.
Сын Гереке Хэнк тогда, в 2016 году, нам рассказал, как однажды, много лет спустя, они с отцом сидели на крыльце своего дома в Иллинойсе. И Хэнк спросил: "Что эти парни тебе сказали? Они поняли, что сделали нечто ужасное? Готовы ли были принять искупление?" Вокруг не было ни души. Никто их не слышал. Однако Генри Гереке ответил сыну: "Хэнк, ты знаешь, я не могу говорить об этом. Этого я никому никогда не скажу".
Для заключенных проводились католические и лютеранские службы. Каждый из нацистов так или иначе их посещал. Священники до последнего не оставляли надежды. Они считали, что зло - лишь временное состояние души. Что душу можно вернуть к свету. И именно в этом состоит их задача.
Проводя время за беседами, Гереке и Геринг часто обсуждали проблемы теологии. Геринг задавал много вопросов о христианстве. И все же, к христианству он всегда относился крайне скептически, порой даже высмеивал его доктрины. Этот интерес Геринга к религии давал капеллану надежду на успех, но, безусловно, его смущало такое отношение.
Геринг говорил: "Я не верю, что отправлюсь в ад или рай после смерти. Я не верю в Библию и во все то, о чем думают религиозные люди".
Однажды Геринг заявил Гереке: "Я не могу попросить прощения у Господа. Я не могу сказать - Иисус, спаси меня! Для меня он просто еще один умный еврей".
Тем страннее прозвучала для пастора просьба Геринга причастить его накануне казни.
Гереке и О'Коннор знали, что эта ночь - последняя перед исполнением приговора, о чем не было известно нацистам, осужденным на смерть. Капелланы обходили заключенных, беседовали с ними. И когда Геринг попросил Гереке причастить его, тот отказался, ибо не считал, что Геринг уверовал.
В своей заключительной речи Главный обвинитель от США Роберт Джексон сказал:
"Если верить подсудимым, ни один из них не видел зла, ничего не говорил, и ничего не было сказано в их присутствии. Если мы объединим повествования подсудимых первой скамьи, то получится такая нелепая картина правительства Гитлера.
Оно состояло из Человека номер 2 в стране, который никогда не подозревал о программе уничтожения евреев, хотя он лично подписал десятки декретов, касающихся преследования этого народа.
Из Человека номер 3, который был просто посредником - передавал приказы Гитлера, не читая их, подобно почтальону или посыльному.
Из министра иностранных дел, который мало что знал о международных делах и ничего не знал о внешней политике.
Из фельдмаршала, который издавал приказы для вооруженных сил, но не имел представления о результатах их воплощения в жизнь.
Из главы управления безопасности, который считал, что полицейские функции возглавляемых им Гестапо и СД были одного порядка с чем-то вроде регулировки дорожного движения.
Из партийного философа, не имеющего представления о насилии, которое порождала его философия в XX веке.
Из генерал-губернатора Польши, который царствовал, но не управлял.
Из гауляйтера Франконии, чьим занятием было клепать грязные статейки о евреях, но который не имел представления, что их кто-нибудь будет читать.
Признать этих людей невиновными, значит с тем же основанием сказать, что не было войны, не было убийств, не было преступлений".
А вот как подвел итоги процесса в своей обвинительной речи Главный обвинитель от СССР Роман Руденко: "Мы спрашиваем, подтвердилось ли на суде предъявленное подсудимым обвинение? Доказана ли их вина? На этот вопрос можно дать только один ответ. Эти преступления доказаны. Их опровергнуть не могли ни показания подсудимых, ни доводы защиты. Их опровергнуть и нельзя, потому что нельзя опровергнуть истину, а именно истина является прочным результатом настоящего процесса, надежным итогом наших длительных и упорных усилий".
Капелланы организовали прощальные встречи осужденных с семьями. Это была одна из последних услуг, которую священники могли оказать приговоренным к смерти.
В течение всего процесса священники присматривали за родственниками нацистов, следили, чтобы у них была крыша над головой и еда, чтобы не впадали в отчаяние и не опускали руки.
Пожалуй, по ходу процесса оба капеллана - Гереке и О'Коннор - стали испытывать на себе действие "стокгольмского синдрома". Ведь с этими людьми они проводили очень много времени. Особенно с семьями.
Капелланы считали, что никто из родных не должен быть наказан за это - особенно дети. Гереке пытался думать о том, что даже они когда-то были невинными младенцами - это помогало относиться к ним по-христиански.
Пастор Герике одним из первых оказался на месте смерти Геринга. Одна из предсмертных записок предназначалась ему. Она гласила: "Пожалуйста, скажите моей жене, что это не было обычное самоубийство".
Капелланы проводили каждого приговоренного из камеры в спортзал, в котором состоялись казни, и вверх по 13 ступеням на эшафот, а также присутствовали при повешении.
После казни капелланы пришли помолиться над телами повешенных. Увиденное там настолько потрясло их, что они дали друг другу слово никогда и никому об этом не рассказывать.
Вернувшись в Соединенные Штаты, Гереке покинул армию и поступил на службу в маленькую церквушку при огромной тюрьме в Иллинойсе. Там он работал до конца жизни, пытаясь пролить свет в души заключенных, приговоренных к смертной казни….
В конце Нюрнбергского процесса британский обвинитель Максвелл Файф произнес речь, которую закончил цитатой из своего любимого поэта Руперта Брука. Он обращался к судьям и прокурорам - ко всем, кто помог разоблачить и наказать нацистское зло.
"Есть вещи действительно всеобщего масштаба: терпимость, приличие, доброта. И им предоставлена возможность произрасти в земле, расчищенной вами, а это уже большой шаг. Это будет шаг к всеобщему осознанию того, что неотъемлемым достоянием всего человечества являются "образы и звуки, и мечты о счастье, и смех друзей, и доброта в сердцах".
