Похищенный Европой. Археолог Александр Бутягин рассказал "РГ", как выживал в польской тюрьме

Сегодня Эрмитаж в 12 часов сделал заявление по поводу возвращения в Россию из польской тюрьмы археолога Александра Бутягина, за судьбой которого после его ареста в Польше с напряжением следили как в России, так и во всем мире. Накануне своей пресс-конференции в Эрмитаже он дал "РГ" интервью.

Будете праздновать 28 апреля свой второй день рождения?

Александр Бутягин: Думаю, что да. Это для меня теперь важный день.

Сначала о перепаде реальности, который вы пережили… Как вас арестовали, что говорили, как вели себя? Показывали солидарность? Унижали?

Александр Бутягин: В целом ко мне отнеслись индифферентно. Сначала как к стандартному арестованному, потом как к стандартному заключенному в тюрьме. Никаких особых унижений я не испытывал. Но и особого внимания тоже не было. Бывало, что некоторые люди сочувствовали. Даже охранники. Когда меня привезли на суд буквально на второй день после ареста и ночи в КПП, то один из оперативников говорил мне, что я веду себя очень уравновешенно. Видимо, насмотрелся другого. А переводчики и на первом суде, и на втором вообще крайне сочувствовали, повторяя, что простой народ Варшавы со мной. Одна переводчица вообще чуть не расплакалась. Говорила, что это арест ученого, это никуда не годится! Это многим было очевидно.

Вы ученый-археолог, суперизвестный в своем кругу, и вдруг узник с перспективами долго из уз не выбраться. О чем были ваши мысли?

Александр Бутягин: Ну, это был и шок, и стресс, что уж тут говорить. До этого меня никогда не арестовывали. Максимум милиционер пару раз проверял у меня документы в моей экспедиционной жизни. Вначале, конечно, ты в состоянии постоянного стресса. Но больше всего я думал о доме, как там все будет с родными без меня.

О доме - это о семье или об Эрмитаже?

Александр Бутягин: Ну, сначала все-таки я думал о семье. Думал и об Эрмитаже, но был уверен, что он справится без меня. Какие-то крупные проекты и выставки, которые надо сделать, к этому моменту были 100-процентно все доделаны. И так и получилось, что коллеги справились без меня.

А в семье я основной зарабатывающий человек. Но, слава Богу, появился представитель посольства, мы с ним поговорили и оказалось, что мучащие меня вопросы решаемы. Консульство мне оформило полные доверенности. И я успокоился.

А вообще я относился к этому отчасти стоически, считая, что поступил неосторожно и расплачиваюсь за это. И готовил себя к худшему, но надеялся на лучшее.

Прежде всего решил, что надо поддерживать себя в нормальном психическом и физическом состоянии, каждый день делал упражнения. Ничего сверхъестественного - отжимания, ОФП всякая. В тюремном дворе до часа в день прогулки, и я ходил их очень быстрым шагом. Делая до 7-8 тысяч шагов в день, а иногда и больше десяти. В целом я потерял 17 кг, если не больше, но фактически не истощился. Я никогда так методически не занимался физкультурой.

Делал до 7-8 тысяч шагов в день, а иногда и больше 10. В целом я потерял 17 кг, если не больше, но фактически не истощился. Я никогда так методически не занимался физкультурой

Какие еще включали механизмы самоуспокоения?

Александр Бутягин: Повторял для себя такую мантру: за тебя сражаются. Ты не можешь подвести заинтересованных в тебе людей, и ты должен быть в нормальном состоянии. Я сочинил для себя такой текст. Но через какое-то время это было не нужно, я уже адаптировался. А еще я там писал. Читать удавалось не всегда. В библиотеке были книги на русском, но библиотека там работает из рук вон плохо. Мне то приносили книжку на болгарском - потому что буквы похожи, то вообще не приносили.

А бумага для письма была. Потом, когда появились деньги, можно было купить блокноты. Я покупал блокноты в клеточку по 100 листов. Я привез с собою все свои исписанные ручки - штук 30, наверное.

У меня даже мозоль на пальце появилась - все-таки в современной жизни ты больше печатаешь, чем пишешь. Но, слава Богу, я еще советский школьник и пишу быстро.

Я написал одну научную книжку (ну или большую статью). Одну научно-популярную. Писал и художественные тексты.

Чему они посвящены?

Александр Бутягин: Научную работу я написал на тему, что такое античное искусство с точки зрения археологии. У меня были об этом маленькие статьи, но большого текста я никогда не сочинял. А тут воспользовался случаем и стал писать его еще в самой первой камере, закончил во второй. Написал книжку "Античность в 50 предметах" - популярный текст, в целом он готов, но требует перепроверки, я же писал по памяти. Начал текст про Рим, к моменту освобождения написал процентов 40. Еще написал восемь художественных рассказов и некоторое количество стихов - я все-таки член Союза писателей России.

Когда появились деньги, я стал покупать блокноты и привез с собою все свои исписанные ручки - штук 30 наверное

Какое время было самым кризисным для вас?

Александр Бутягин: Наверное, первые две-три недели - самый вход во все это. А потом ничто меня уже не выбивало из состояния равновесия так, чтобы уж совсем… Но когда я адаптировался к этой тюремной ситуации, то понял, что и в этих условиях можно выживать. Я все-таки человек, проведший большую часть жизни в экспедициях - к грубой пище и твердым доскам вместо постели мне не привыкать.

По счастью, мне достались неплохие сокамерники. В первой камере было три человека. Один был слегка сумасшедший, но такой типа ребенок недоразвитый. Второй был продюсером, сидевшим за уход от налогов, а третий - вьетнамцем. Вьетнамец говорил по-английски, и мы с ним довольно быстро наладили контакт.

Там такая система, что первую неделю сидишь в одном блоке, а потом тебя переводят в другой на постоянное место. Когда я попал на постоянную, там был другой вьетнамец, долгое время живший в Харькове и прекрасно говоривший по-русски. А потом пришел такой пожилой мужчина-поляк, который хорошо понимал по-русски и говорил по-английски, и с ними я тоже установил хороший контакт. Остальные люди менялись, но со всеми у меня были нормальные отношения. Конфликты в камере случались, но меня они не затрагивали.

Какое впечатление на вас произвели польские суды и судьи, прокуроры, адвокаты, журналисты?

Александр Бутягин: С журналистами я дела не имел, только выходил и входил под камеры и кто-то из журналистов выкрикивал простые вопросы о здоровье или ожидании суда.

Польский судья постоянно подчеркивал свою неангажированность. Сказал мне, что польский суд абсолютно независим вообще ни от чего. Это может быть и так, но он не может быть независим от своих собственных представлений, от общественных и государственных отношений. А общественное и государственное отношение к России там очень плохое. Я два месяца смотрел в камере польский телевизор, и ничего положительного о России не услышал. Поэтому объективный судья отметал все, даже логичные заявления защиты, со словами "Это вообще не имеет значения". Некоторые вещи для меня были удивительны у этого судьи. Например, он буквально в первом слове на суде заявил, что он меня осудит. Сказал, что это очень формальная процедура, а решение будет приниматься потом - правительством. Я знал, как он к России относится, и понимал, что шансов у меня в суде первой инстанции ноль. Поэтому я это как-то спокойно пережил, даже с каким-то любопытством. А потом они повторяли: просим поддержать просьбу об экстрадиции на Украину, и на этом разговор заканчивался.

Польская правоохранительная система не произвела на меня положительного впечатления. Даже если абстрагироваться от моего случая…

До нас доходили сведения, что в тюрьме нарушались ваши элементарные права - плохо кормили, не было теплой одежды, не давали читать книги в камере…

Александр Бутягин: Все эти события отчасти имели место, они были скорее связаны с не очень хорошим положением дел в этой тюрьме. Это не были попытки давления на меня, а просто там у них так все организовано. Ты формально, как заключенный, имеешь право на довольно многое, но по факту этого ничего может не быть. И мои (как там принято говорить) "коллеги" по камере находились в таком же положении. Мы добивались телевизора два месяца, хотя формально это должно было произойти за 1,5-2 недели. Долго не получали разрешения на звонки и встречи…

Так получилось, что я попал туда в осенней куртке. И при первой встрече с адвокатами сказал, что мне нужна зимняя. Но по правилам тюрьмы ты можешь иметь только одну куртку. И сменить ее очень тяжело. У нас ушло на это три месяца. Я провел всю зиму в осенней куртке, но не погиб, не простудился, научился с этим справляться. А спустя три месяца, когда наступила весна, я получил зимнюю куртку, рассчитанную на минус 20. И через неделю-две умудрился поменять обратно на легкую. И все в таком духе.

Книги мне приносили, но на это уходило очень много хлопот. Нужно было получить разрешение, потом передать его адвокатам, потом они должны были их принести. И на все это уходит не неделя, а месяц-полтора. Я мог бы это принять на свой счет, но то же самое происходило со всеми, с кем я сидел, и с поляками в том числе. Ты мог купить продукты, но их могли не принести - в чеке есть, в реальности нет.

Вы верили, что вас освободят?

Александр Бутягин: Поначалу я в это не очень верил. Все-таки не велика птица. Я же не политик, не дипломат, не работник компетентных органов. Ну, и я был неосторожен и прекрасно осознавал, что расплачиваюсь за свою ошибку. Но Эрмитаж очень сильно мне помог, и Михаил Борисович Пиотровский в это вложился. Дело дошло до президента. И когда я увидел это, во мне, конечно, воспряли надежды. Я был упомянут на высшем уровне, и в какой-то момент мне показалось: все-таки я не поеду на Украину.

Я себя не настраивал на возможное освобождение. Потому что если ты на что-то настроен, а этого не происходит, то ты можешь сломаться. А этого нельзя было допустить ни при каких обстоятельствах. Ну и ФСБ, конечно, провела работу, сделавшую мое возвращение возможным и реальным.

Как все пережили ваши родные и близкие?

Александр Бутягин: Адвокаты приносили мне письма от них. Посольство реже бывало, у них работы и без меня было много. Но письма я все равно получал в больших количествах. Знакомые и незнакомые люди выражали мне чувства поддержки. Я даже подумал, что редко человек, не умерев, может услышать о себе столько хорошего.

А родные, близкие и друзья писали большие письма просто чуть ли не каждый день.

Близкие мои родственники пережили все достойно, чему я очень рад. Я очень беспокоился о них, боялся, что будут волноваться… Моему отцу уже за 80, но папа, к счастью, все вынес. Ну а женщины - они вообще крепкие. Могут упасть в обморок при виде мышки, но, когда наступают настоящие испытания, ты можешь в них верить почти абсолютно.

Я даже подумал, что редко человек, не умерев, может услышать о себе столько хорошего

Что запомнилось из реакций друзей-археологов?

Александр Бутягин: Один из моих знакомых, муж моей эрмитажной коллеги, писал мне стихи. Одно написал от имени моего кота. Кот признался мне, что я его муза.

В странах Евросоюза Александр Бутягин читал лекции по раскопкам Помпеи. Фото: Соцсети

Михаил Борисович Пиотровский говорил, что все серьезные клады в Мирмекии часто находите именно вы. Какова мера профессионализма и удачи в вашем деле?

Александр Бутягин: Я действительно везучий. И то, что сейчас я с вами говорю, это тоже показывает, хоть это и не археология. Это, может быть, самое большое везение в моей жизни, что меня вытащили из этой ситуации. Но в археологии я действительно везучий. Мой памятник методически исследуют с 1934 года, и одни из лучших археологов Ленинграда и Петербурга, но я нашел там три крупнейших клада. Мраморную статую 1 метр 10 сантиметров высотой. Целое письмо, одно, а потом второе. Это все ужасно редкие находки. А клады просто уникальнейшие. И если я даже ничего больше в своей жизни не найду, то все равно можно будет сказать, что мне везло.

Но везение в науке - это только первый шаг. После этого ты должен все понять и научно оформить. Надеюсь, у меня нормальное научное имя, я автор более 250 публикаций, что говорит обо мне как о нормальном действующем ученом. А в остальном - пусть другие судят.

Как вы смотрите на то, что археология - раскопки древностей - становится ареной террористической политической потасовки и археологи за это расплачиваются если не судьбой, то страданиями?

Александр Бутягин: То что со мной случилось, конечно, очень неприятный инцидент. Теперь об этом будут думать а) все археологи, б) просто ученые, причем не только наши, но и зарубежные. Потому что, когда случился один арест, может случиться и второй. Но самое главное - это проблема несчастных археологических памятников, которые попадают даже не в зоны военных действий (под канонадой или ударами дронов никто копать не будет). Но археологический памятник ( и археолог) не виноват в том, что он оказался на территории, ставшей политически спорной. Так что, памятники должны быть заморожены на бесконечное количество времени?

Этот вопрос по большому счету не решен.

Сколько мы твердили "Культура вне политики!", "Спорт вне политики!" " Наука - гуманитарная - вне политики!". Михаил Борисович Пиотровский очень много говорил, что реально происходит сейчас с культурой и насколько она вне политики. И вот и до науки дело дошло. И я думаю, многие ученые боятся высказать свое мнение, потому что зависят от денег, от мнения своего руководства. И было бы здорово, если бы все, произошедшее со мной, было не зря и мир бы задумался об этом и разрешил бы эту проблему в положительную сторону. Ну, всем же ясно, что изучение памятника - это не его уничтожение. Которое мне, собственно, приписывала и приписывает украинская сторона.

Что отличает археологов Эрмитажа?

Александр Бутягин: Они музейщики. Они сразу "думают вперед". Музейных археологов не так уж много, но эрмитажные археологи обычно думают: что будет с найденными вещами дальше, как они попадут в музей, как могут быть представлены. Ну и конечно, глубокая интеллигентность (говорит с замечательной легкой иронией. - прим. "РГ").

У вас есть какой-то археологический позывной, любимые легенды, байки?

Александр Бутягин: Конечно. Есть бодрая лихая песня, сложенная на мелодию "Прощания славянки" и начинающаяся словами "Мирмекийцы поймали мальчонку и сказали: копай, не жалей ни себя, ни друзей". У нас есть флаг с муравьем, потому что один из вариантов перевода слова Мирмекий - "муравейник". Ну а уж историй археологических за годы работы собралось бесконечное количество.

Бутягин о раскопках в Крыму: "Археологический памятник (и археолог) не виноват в том, что он оказался на территории, ставшей политически спорной". Фото: Соцсети

Любовь к археологии не угасла в результате этого испытания?

Александр Бутягин: Ну как она может угаснуть?! Я впервые вступил на землю Мирмекия в 1985 году. Я жил там недалеко с мамой и оказался в Керчи, потому что хотел увидеть археологические памятники. А в 1987 году я уже там копал, будучи школьником, а с 1990-го - студентом. И от этой жизни невозможно оторваться.

Чему все-таки было посвящено ваше лекционное турне по Европе?

Александр Бутягин: Я читал популярные лекции для русско-язычных людей. Они были посвящены истории Помпеи и их раскопок. В силу обстоятельств я десять лет был начальником Эрмитажной археологической экспедиции в Стабии. Это была первая эрмитажная экспедиция вообще в Италии. Был накоплен большой опыт, и я, может быть, в этой теме один из самых знающих людей в нашей стране в силу опыта. Я довольно редкий популярный лектор, и возникла идея проехаться и рассказать людям что-то интересное.

Но в вашей решимости отправиться в турне была доля авантюрности?

Александр Бутягин: Ну я чувствовал некую опасность. Но до этого я выезжал в Европу, был на Кипре, в Италии. Но тут у меня было нехорошее предчувствие Надо было к нему прислушаться.