Как известно, это была инсценировка романа "Современная идиллия", сочиненная Сергеем Михалковым по просьбе театра, который пригласил для ее сценического воплощения Георгия Товстоногова. Участие двух титулованных деятелей советской культуры, лауреатов ленинских, сталинских и государственных премий, орденоносцев и депутатов должно было примирить культурное начальство с остротой текстов Салтыкова-Щедрина. Они пришли на сдачу спектакля московскому главку и партийным инстанциям, надев все награды, которые могли уместиться на их пиджаках.
После того как С. Михалков сказал, что этот спектакль - "плевок в лицо царскому самодержавию", и добавил, что разного рода нежелательные ассоциации могут возникнуть только у "очень антисоветски настроенного человека", спектакль был разрешен к исполнению на публике.
Когда начинал готовиться к программе о М.Е. Салтыкове, который писал под псевдонимом Н. Щедрин, нервничал в высшей степени. За моей спиной не было ни С.В. Михалкова, ни Г.А. Товстоногова, ни Г.Б. Волчек вместе с О.П. Табаковым. Торжества в честь "огромного писателя", по справедливому суждению М. Горького, гораздо более поучительного и ценного, "чем о нем говорят", - в обыденном сознании выталкивали на поверхность лишь сформированный советским литературоведением и демократической критикой XIX века образ пламенного борца со "свинцовыми мерзостями" императорской России, с живучей в веках бюрократией и "уклончивостью" "глубинного народа", способного сохранять неизменность бытия в пору самых крутых исторических поворотов. Не случайно просил участников программы избегать цитирования классика, - острота его фраз обладает той вневременностью, которая может быть истолкована самым прямолинейным образом. И как представлялось в тревожных ожиданиях, придется опять прибегать к аргументам автора текстов к трем отечественным гимнам, утверждавшего, что все написанное Салтыковым-Щедриным имеет лишь конкретно-историческое значение.
Но страхи мои оказались напрасными. За моей спиной стражем стоял сам автор "Пошехонской старины", "Губернских очерков", "Господ Головлевых", "Истории одного города"... Вице-губернатор двух губерний, управляющий Казенной палатой в Пензе, Туле и Рязани, действительный статский советник, он был истинным государственником, верящим, что можно исправить пороки бюрократической машины и самой природы человеческой, вернув в повседневную жизнь такие понятия, как совесть и стыд.
И не стоит считать преувеличением суждение, оставленное известным литератором второй половины ХIХ - начала XX века А.И. Эртелем: "Это писатель... в энергичной страстной борьбе со злом, в той силе анализа, с которым он умел разбираться в разных общественных течениях, может быть даже превосходящий Толстого...". Причем он мог выразить свое отношение к бурлению политической жизни одной лапидарной фразой. "Консерваторы говорят: шествуй вперед, но по временам мужайся и отдыхай! Красные возражают: отдыхай, но по временам мужайся и шествуй вперед!"
По мере погружения в творчество Николая Щедрина его художественный и общественный образ открывался в той многосложности, которая не то чтобы растворяла сатирическую силу его произведений, но лишала их всеохватности применительно к его символу веры. Не случайно С. Дмитренко, автор очень интересной биографии Салтыкова в серии ЖЗЛ, упорно называет своего героя романтиком, писателем, связанным и с Гофманом, и с русским романтизмом. И уж точно не ниспровергателем основ российской государственности.
Он мог обличать гнуснейшие пороки российской бюрократической жизни, воспроизводящиеся из века в век, но никогда не переступал черту, за которой оказался бы в лагере нигилистов. Он чувствовал изменившееся время - на излете царствования Николая I границы возможного в литературе расширялись не то чтобы с высочайшего повеления, но и не сжимались по воле государя. Примечательно замечание Н.Г. Чернышевского в его статье по поводу выхода "Губернских очерков" в 1857 году: "Не будем много говорить и о том замечательном обстоятельстве, что правда, высказываемая надворным советником Щедриным, правда, часто очень горькая, не вызвала со стороны немногих, которым она должна быть неприятна, тех ожесточенных нападений, какими двадцать и пятнадцать лет тому назад встречены были "Ревизор" и "Мертвые души". Значит, не даром прошел для нас опыт жизни..."
Всем известны дискуссии Салтыкова с Чернышевским по поводу судьбы монархии, в которых Михаил Евграфович выступал против революционного решения проблем русской жизни. При всей своей проницательности, человеческой и творческой смелости, он был уверен в том, что реформы, не разрушающие основ государственности, - лучший способ исправления социальных нравов. Именно такое понимание исторического развития страны позволяло ему быть самым беспощадным критиком ее пороков, желающим великого будущего Отечеству.
Из письма А.П. Чехова А.Н. Плещееву: "Мне жаль Салтыкова. Это была крепкая, сильная голова. Тот сволочной дух, который живет в мелком, измошенничавшемся душевно русском интеллигенте среднего пошиба, потерял в нем самого упрямого и назойливого врага. Обличать умеет каждый газетчик, издеваться умеет и Буренин, но открыто презирать мог только Салтыков. Две трети читателей не любили его, но верили ему все".
