Любят не молодых, а светлых - это трудно, но надо стараться

Лет десять тому назад я узнал о том, что уже немолод. Это случилось в метро. Зашел в переполненный вагон, смиренно встал, держась за поручень, и тут вдруг со скамьи поднялся парень: "Садитесь, пожалуйста". Я машинально оглянулся, решив, что обращаются к кому-то другому. Увы... Если бы знал этот любезный юноша, как же он меня тогда огорчил.

Конечно, ты можешь мнить себя суперменом, заглядываться на длинноногих красавиц и думать, что ты еще ого-го. Но реальность жестока, и никуда от нее не денешься. Красавицы уже смотрят сквозь тебя, словно ты стеклянный. Большая часть заработанных денег уходит на врачей и лекарства. Таксист переспрашивает: "Куда ехать, отец"? А кассирша в аптеке даже не просит предъявить социальную карту москвича, ей и так ясно: пенсионер.

И вот тут-то и возникает вопрос: как жить дальше?

Вариантов много. Можно наладиться ходить по собесам, требовать бесплатных путевок в санатории, бурчать, что молодежь нынче уже не та, посещать скучные сборища ровесников, устраиваемые по признаку землячеств, ведомственных принадлежностей, совместных подвигов, совершенных в далекой молодости, и пр. Можно послать всех куда подальше, купить домик в деревне и сделаться затворником. А можно и по-другому.

Вот летел я как-то из Берлина. Только набрали высоту, как из салона бизнес-класса нарисовался ветеран лет восьмидесяти и подсел по соседству, на первый ряд салона экономического. Пояснил: "Скучно там одному". Очень скоро наш полет превратился в сплошное удовольствие. Нет, мой нежданный приятель по имени Ефим не употреблял спиртного ("врачи категорически запрещают"), не рассказывал скабрезные анекдоты, не щипал за попки стюардесс. Но от этого колобка исходила такая положительная энергия, такой свет, что юные пассажирки нашего рейса как-то незаметно оказались на соседних креслах и наперебой кокетничали с ветераном.

Надо уметь, когда тебя одолевают хвори, когда ты давно вышел в тираж, оставаться счастливым и добрым. Фото: Соцсети

Он возвращался с похорон своего друга, которому было далеко за девяносто. С восхищением говорил: "Со всего света съехались люди, чтобы с ним попрощаться. Даже из Австралии".

Иногда Ефим отлучался в туалет, чтобы сделать себе укол. Иногда в разговоре подпускал легкий матерок, который - уметь же надо - никого не шокировал, а, напротив, возбуждал к нему интерес. Из его рассказов выходило следующее: жизнь прекрасна несмотря ни на что. Да, диабет и еще кое-что посерьезнее. То есть серьезнее не бывает. Да, чиновники воруют, а выборы бывают нечестными. Да, весна явно подзадержалась. Плевать!

Я потихоньку потягивал из фляжки шнапс, а Ефим доставал из портфеля берлинские сосиски: "Угощайся".

Когда мы вышли из самолета, девушки-красавицы еще долго оборачивались нам вслед. Нет, буду честен: ему вслед.

Вот такая история. Мораль у нее очевидна: надо уметь и в старости, когда тебя одолевают хвори, когда ты давно вышел в тираж, оставаться счастливым и добрым.

Любят не молодых, а светлых. Это трудно, но надо стараться.

***

Пришел в районную поликлинику. Сижу, жду врача, читаю книжку. Смотрю, бабушка озирается рядом, совсем древняя, но одета со стилем, так одеваются только старорежимные центровые москвички. Убрал портфель с соседнего стула, жестом показал: садитесь. Она приковыляла, села и тут же сообщила, что сама в настоящий момент читает мемуары Сергея Хрущева, сына Никиты Сергеевича. Поинтересовалась, какая у меня книжка. Я показал. Она говорит:

- Я в 43-м на Тегеранской конференции работала. Переводчицей.

Книга едва не выпала из моих рук.

- И что, Сталина видели?

- Видела. Переводить ему не пришлось, нас, молодых, близко не подпускали, но видела много раз. И Сталина, и Рузвельта, и Черчилля.

- Вам тогда было...

- Двадцать один год. А призвали нас сразу после института. И направили в Мурманск, помогать с переводами, когда английские и американские корабли приходили.

Бабулька зорко так взглянула на меня, словно решая, можно ли доверить постороннему человеку военную тайну.

- Страшно там было. Немцы бомбили, а нам даже в каюты не разрешалось заходить, только на палубе. Энкавэдэшники за этим строго следили. Считалось, раз зашел в каюту к иностранцу, значит, оттуда шпионом выйдешь. Меня однажды один американец пригласил, дал шоколадку. Вышла я от него, а навстречу энкавэдэшник: "Что у тебя в руке"? Отобрал шоколадку. Слава Богу, без последствий.

- А что было потом? После войны?

- Всю жизнь во Внешторге. Оружием торговали. Лучше всего шли калашниковы - и евреи у нас их брали, и арабы, все брали. Меня "легендой Внешторга" называли.

Назавтра связался с поликлиникой, у меня там была знакомая - зам главного врача. Она подтвердила факты из биографии необычной пациентки и назвала мне ее фамилию: Репина Инна Константиновна. Она также с явным изумлением поведала, что эта сильно немолодая женщина (95 лет!) всегда отказывается от вызова врача на дом и приходит на прием самостоятельно.

***

В полупустом салоне московского троллейбуса, который шел маршрутом номер 28, прямо напротив меня на сиденье неспешно опустился сильно пожилой человек. Все в нем было солидным, хотя и не первой свежести: добротная дубленка - предмет зависти 70-х годов, фланелевые темные штаны, ботинки на толстой подошве, слегка вытертая шапка из ондатры.

По привычке и от нечего делать я сразу стал угадывать, кто этот человек. Лицо интеллигентное, но с явной печатью усталости. Сел, опершись обеими руками на трость. Вытер платочком сразу вспотевшие очки. Замер. Член-корреспондент академии наук? Отставной шпион? Бывший директор оборонного предприятия? Маститый врач? Ясным было только одно: все лучшее у него осталось в прошлом. Те, у которых лучшее в настоящем, троллейбусами не пользуются.

И вдруг я понял, что он плачет. Он плакал так, как это выходит у сильных мужчин в минуты отчаяния, без слез. Но глаза выдавали такую тоску и боль, что ошибиться было нельзя. Он плакал внутри себя, так бывает.

Что случилось? Ушла молодость, а с ней навсегда сгинули, ушли в небытие друзья и близкие? Отвернулась удача - верная спутница успешных людей? Тяжело заболела жена? Забыли, не звонят дети и внуки?

Он сидел напротив, но, конечно, меня не видел, да и ничего не видел - ни летящих снежинок за окном, ни вульгарно наряженной Москвы, взгляд его был обращен внутрь.

Что случилось? Когда вокруг праздник, то твое личное одиночество воспринимается особенно остро. Все ушли, никто не звонит, не пишет, жизнь прожита... Еще вчера казалось, что все впереди, а на деле вот оно как - пу-сто-та. Как быстро все кончилось. И ничего с этим поделать нельзя. Ничего.

Наверное, у него есть награды и всякие лауреатские звания - к чему все это? Он без колебаний отдал бы их только за то, чтобы вновь ощутить себя молодым, только за то, чтобы позвонили внуки.

Троллейбус подкатил к моей остановке. Я встал. Но уйти вот так просто теперь было никак невозможно. Положил свою руку на его ладони, лежавшие поверх рукояти трости. Он поднял на меня глаза - раньше они, наверное, были синими, теперь выцвели. В них сквозило удивление.

- С Новым годом. Все будет хорошо, - скорее прошептал, чем сказал я и ободряюще кивнул.

И он тоже кивнул в ответ. Сначала растерянно, потом на губах его появилось слабое подобие улыбки.

Вот и все. Я шагнул в снежную кашу на остановке. Троллейбус покатил дальше.

***

В тот раз на пути из аэропорта Шереметьево таксист оказался очень словоохотливым и к тому же неглупым. Как обычно это случается в последнее время, родом он из Киргизии.

Проезжаем мимо одного элитного места, водитель говорит:

- Вон там, справа, загс находится. Я туда на днях интересного пассажира привозил, старика.

- А чего старику в загсе делать?

И тут он рассказал такую историю.

Получил заказ: приехать в дом престарелых на дальней окраине Москвы, взять там пассажира и отвезти его в тот элитный поселок, в загс. Клиентом оказался пожилой прилично одетый человек, лет восьмидесяти, хотя немощным назвать его было нельзя. Он молча уселся в машину. И еще долго не проронил ни слова, выглядел явно удрученным.

Постепенно ему удалось разговорить своего мрачного пассажира. Оказывается, он ехал на бракосочетание сына. Полгода назад у старика умерла жена, а потом родной сын отправил отца в дом престарелых. Теперь его позвали в загс - ну, как же жениху без родителя? Родственники будут спрашивать: где папа? А папа - вот он, собственной персоной, прямиком из приюта. Старик сказал, что вначале он не хотел ехать, тошно у него на душе, потом согласился, но вот теперь, когда совсем скоро ему выходить, там будет свадьба, невеста в белом, гости с шампанским, тосты и танцы - ему снова стало не по себе. Куда он едет? Зачем? В чужом пиру веселья не бывает.

Любите не молодых, а светлых

Таксист-киргиз рассказал мне все это, и было видно, что сам он очень удручен всем услышанным. "Я своего отца никогда чужим людям бы не отдал".

Дальше мы ехали молча. Я тоже не мог понять: как это - отправить родителя в казенный дом?

Наверное, тот старик ехал на свадьбу сына и вспоминал, как мальчишка был маленьким и как они вместе играли в шахматы или делали уроки, как вместе бывали на море, как ходили на рыбалку... А теперь сын его предал.

Всякое, конечно, бывает в жизни. И обстоятельства разными бывают. Но есть вечные ценности. Незыблемые! Дальше можно не продолжать.