|
Евгений Евтушенко: Меня раскручивала воронка Истории
У известного поэта - белорусские корни
Накануне своего 70-летнего юбилея Евгений Евтушенко приехал в Россию,
чтобы провести в Политехническом музее традиционный вечер поэзии. Там его
ждал корреспондент "СОЮЗа".
- Евгений Александрович, в своей поэме "Мама и нейтронная бомба" вы
говорили о том, что у вас есть белорусские корни в роду...
- Мой дед по матери, Ермолай Наумович Евтушенко, во время Первой
мировой войны был трижды Георгиевским кавалером. Он родился в селе Хомичи
(по имени моего любимого футбольного вратаря) Калинковичского уезда.
Человек чапаевской биографии, он поверил большевикам, что они дадут землю
крестьянам, остановят войну, примкнул к ним и пошел за ними. Он дослужился
до больших чинов и командовал
артиллерийскими складами РСФСР. Это крупная должность. Дед ездил на
персональной машине "эмка" с веснушчатым шофером-красноармейцем. Он
приезжал к нам в Москву и дарил мне коробку с вишнями в шоколаде, привозил
чекушку, которую сам же выпивал, затем пел белорусские песни и плясал
вприсядку. Моя память начинается с его ареста, который проходил на моих
глазах в 1937 году: за ним пришла не "эмка", а другая машина. Что с ним
потом случилось, не знаю. Мы с ним очень дружили. А он дружил с другим
моим дедушкой-математиком. Они долго о чем-то говорили в те сложные
времена. Я бы дорого дал за то, чтобы восстановить эти разговоры, но в то
время я был совсем маленьким.
- Довелось ли вам посетить дедовское село в Беларуси?
- Мама никогда не была в Полесье, даже забыла название села, где у
деда остались две сестры. Одна из них, Ганна, однажды, в тридцатых,
приезжала к нам домой и привезла мне постолы - белорусские лапоточки.
Однажды мама вспомнила название села - и я приехал в Беларусь, мы полетели
на личном вертолете командующего ВВС Беларуси с драматургом Андреем
Макаенком. По пути взяли в "газик" одного деда. Я спросил его:"Жив ли
кто-нибудь в селе из семьи Евтушенко?" - "Ды як же не живы - половина
Хомичей усе Явтушенки". - "А Ганна жива?" - "Ого, ды яще якая живая!" - "А
Ермолая вы знали?" - "А як же не знать? Трохи смурый был хлопец, но
жвавый. З им и свиней пасли, и утякали з германского полону в пятнадцатом
годе, и разом "Георгиев" атрымали. А потом вышел он у великие красные
командиры и запропал у Маскве... Лепш - сядел бы у хате". - "А какой он
был?" - "Дуже до девок ласый. На носу раздвоинка, як у тябя"... Мы ехали,
деревня была пустая, ни на одном доме не висело ни замка. Я спросил
какую-то старушку:"Где же люди-то?" - "Уси на поле!"
Мы поехали на поле, оно все было усеяно старушками, женщинами и
детьми. Некоторые дети еще не умели ходить, но уже выбирали картошку из
земли детскими ручонками. Какая-то неодолимая сила меня толкнула к
маленькой крепенькой старушке. Я подошел к ней и спросил: "Вы будете
Ганна?" Она сказала: "Да, Ганна! А ты кто?" - "Я ваш внук Женя!" - "Так ты
з голоду вмер на войне в Маскве". Я сказал: "Я жив, я уехал во время войны
в Сибирь, там меня выкормили!" И она закричала на все поле: "Людины,
бяжите сюда, кровиночка наша знайшлася!" Это был потрясающий момент - со
всех сторон ко мне подбежали женщины, поползли дети - множество Явтушенок,
как они пишутся по паспортам. Кстати, Ганна была партизанской связной,
показывала мне на своей старческой груди ожоги от фашистских зажигалок -
они пытали ее. В Беларуси каждый четвертый погиб в войну. Люди там очень
хорошие, добрые. Я с удовольствием приезжал в Беларусь и еще с
удовольствием приеду - даже в этом году. Хотя у меня в этот приезд большая
программа: 19 июля, сразу после своего дня рождения, я должен выступать в
Багдади, в Грузии, на торжествах в связи с днем рождения Маяковского.
Потом буду выступать в Тбилиси. Затем лечу в Братск, где рабочие Братской
ГЭС издали мою поэму "Братская ГЭС". Как мне рассказывали, некоторые
сегодняшние инженеры Братской ГЭС - те самые мальчишки, которые в 1965
году сидели на руках матерей и слушали мое первое чтение поэмы. Потом я
еду на станцию Зима, в Иркутск, затем - Владивосток, Хабаровск...
Приглашают на Ямал, в Казахстан... Меня ждут во многих местах. Я родился в
СССР, и меня ждут во многих наших бывших республиках. Эти люди для меня -
тоже моя родина.
- Последнее сорокалетие российской поэзии прошедшего века проходило
под знаменем четверки "шестидесятников": Рождественский - Евтушенко -
Вознесенский - Ахмадулина. Существует ли сейчас равнозначная четверка
поэтов нового века?
- Равнозначных поэтов нельзя найти во всей русской поэзии за десять
веков ее существования. Пастернак точно сказал об этом:"Не разлучайте
песни с веком, который их сложил и пел". В 60-е годы было огромное
количество подражателей Вознесенскому и мне. А некоторые даже подражали
одновременно нам обоим, хотя мы совершенно разные поэты. Так появился
такой поэт Петр Вегин. После появления Бродского и получения им
Нобелевской премии множество стихотворцев стали усваивать формулу его
успеха и по ней выстраивать собственную поэтику. По этому поводу точно
сказал Межиров: "Молодая постшестидесятническая поэзия напоминает хоровое
исполнение сольной арии Бродского. Крупных похожих поэтов не бывает.
Похожими на других поэтов могут быть только очень маленькие поэты или
очень квалифицированные имитаторы". У нас менялось отношение к истории и
недавнему прошлому по мере того, как открывались секреты этой истории. Но
кто их открывал? "Шестидесятники". Открывая их, мы, естественно, сами
менялись. Никогда не надо путать хамелеонство и нормальную человеческую
эволюцию. Сахаров имел мужество признать в мемуарах, что он плакал на
похоронах Сталина. Вся перечисленная вами четверка состояла из советских
поэтов, хотя кто-то, может быть, и не хотел бы в этом признаваться не
только другим, но и самому себе. Сейчас Беллу нельзя представить с
комсомольским значком на блузке, но она была даже комсомольским старостой
первого курса Литинститута, идеалисткой, комсомолочкой с широко открытыми
глазами. Никогда не забуду, как мы сидели в одной компании, и Белла
воскликнула: "Революция тяжело больна, ей надо помочь!" И Юнна Мориц
мрачно сказала: "Революция сдохла, ее труп смердит". Вот где уже проходил
раздел.
- Стало быть, вы были родом из Октября...
- Все мы изначально были искренне советскими людьми. Даже Булат
Окуджава, напрасно не включенный тобой в четверку поэтов, ведь он тоже
проходил большую эволюцию. Он совершенно искренне вступил в партию. Мы
были дети одного периода истории. Не скажу, что Бродский был
"антисоветским поэтом" - он не писал откровенно антисоветских,
политических стихов, опасных для него в первоначальный период жизни, не
становился в позу борца. Он был просто независим. Советская власть стала
его изображать антисоветским и в конечном счете сделала таковым. Его
нельзя назвать русским национальным поэтом, настолько в нем был силен
западный элемент.
- Что происходит сейчас в российской поэзии?
- Следующее за нами поколение состояло из талантливых людей, очень
начитанных в отличие от нас. Но это мы, "шестидесятники", позволили им
быть такими, напечатав поэтов, которые были долгое время отобраны у наших
читателей. Свою энергетику они почему-то стали тратить на геростратовское
сжигание чужих храмов, вместо того чтобы строить свои. Очень жалко. Из
всей радуги интонаций они выбрали определенные цвета: скабрез, ухмылки
(вместо улыбки), сардонику, скептицизм, ввели стеб в поэзию, в чем
достигли высокого класса (как Вишневский и Иртеньев). Больших фигур,
которые заставили бы себя читать, нет. Куртуазные маньеристы закончились
тем, что один из них Пеленягре стал автором попсовых хитов. Большого
влияния на умы своего поколения они не оказали. В сегодняшней поэзии есть
прекрасные поэты: наши отношения с Вознесенским оставляют желать лучшего,
но в его томе "Пять с плюсом" есть прекрасные стихи. Держит класс Белла.
Роберт написал перед смертью самые сильные свои стихи. Серьезные поэты -
Рейн, Кушнер, Чухонцев. Мне нравится Кудимова и ее поэма "Арысь-поле".
Неожиданное потрясение вызвала у меня последняя книга Андрея Чернова с
поэмой о декабристах, чьи могилы царское правительство заливало негашеной
известью. Исторически совершенно новый взгляд на декабризм. Есть такие
своеобразные поэты, как Хлебников, Кублановский. В Донецке работает
Наталья Хаткина, в Иркутске - своеобразный поэт Кобенков. Главное мое
открытие и радость последнего времени - Инна Кабыш, написавшая великое
стихотворение со строками:"Кто варит варенье в России, тот знает, что
выхода нет". Это другой человеческий опыт. Вышел совершенно дивный первый
том из семитомника Горбовского.
- Довольны вы своей издательской судьбой?
- Выражаясь языком современного шоу-бизнеса, я достаточно
раскрученный поэт. Только не они меня раскручивали - меня раскручивала
воронка Истории, в которую я не боялся прыгать с головой, рискуя собой.
Больно видеть, что наше ТВ не открывает новых поэтов. Если сделать на ТВ
вечер Инны Кабыш, то на следующий день она проснулась бы знаменитым в
России поэтом. Я сделал новый перевод "Слово о полку Игореве" и горжусь
этим.
Александр Щуплов
Москва
|
Опубликовано в приложении РГ "СОЮЗ. Беларусь-Россия" от 17 июля 2003 г., No 28 (128).
|
|
