ОДНА ГОЛГОФА НА ДВОИХ

Гоголь и Булгаков: параллели судеб в зеркалах творчества и истории. Чтобы убедиться горят ли рукописи, их надо бросить в огонь…

Разумеется, они никогда не виделись, хотя смерть одного и рождение другого разделяет чуть больше полувека. И все-таки мы ставим эти имена рядом, поскольку автор "Мастера и Маргариты" не раз называл себя учеником своего великого земляка, и в трудные минуты жизни всегда приходил к подножью памятника Гоголю на бульварном кольце. "О, Учитель, укрой же меня полой своей чугунной шинели!" -- взывал он к нему. И тот укрывал духовного ученика не полой шинели, из которой, если верить афоризму, мы все вышли, а доброй аурой щедрого дара.

"Девяти лет Булгаков зачитывался Гоголем, - отмечает один из первых биографов писателя, - которого он неизменно ставил себе за образец и, наряду с Салтыковым Щедриным, любил наиболее из всех классиков русской литературы. Мальчиком Михаил Афанасьевич особенно увлекался "Мертвыми душами", которые расценивались им, как авантюрный роман". И вовсе неспроста в зрелые писательские годы Булгаков взялся сначала за инсценировку "Мертвых душ", а затем за экранизацию любимого произведения.

Мы без труда отыщем в его произведениях и гоголевские интонации, и эпические фразы, но не в прямом подражании, а в снятом виде. Так гоголевская птица-тройка оборачивается у Булгакова тремя полетными конями, на которых уносятся Мастер, Маргарита и Азазелло от страха и страданий прежней жизни.

Удивительно, как скрещивались их пути в одних и тех же городах. Гоголь будто знал, где родится его преемник. Хочется верить, что это не случайно, что в том было свое предзнаменование: Булгаков появился на свет в том месте Киева, которое Гоголь почитал своим любимейшим: на Андреевском холме, увенчанным дивным храмом, откуда и по сю пору открывается великоторжественный вид на Подол, на излучину могучей реки, на заднепровские дали. Кто знает, может именно там и сложились бессмертные строки: "Чуден Днепр при тихой погоде…"? Но факт остается фактом: Гоголь не раз хаживал по тем улочкам, спускам, дворам, площадям, которые потом вошли как главные декорации в первый булгаковский роман.

Связал их судьбы и киевский университет. Едва он открылся, как Гоголь загорелся мыслью преподавать в нем историю. Благо ректором был назначен его давний друг и известный ученый М.А.Максимович. Николай Васильевич с жаром пишет ему: "Туда! Туда! В Киев! В древний прекрасный Киев! Он наш…". Мечтая о творческой и преподавательской работе, он предполагал написать историю Украины, историю юга России. Он надеялся получить кафедру всеобщей истории. Однако это оказалось не таким простым делом, и Гоголь вынужден был обратиться к Пушкину, чтобы тот похлопотал за него. Но даже поддержка известного всей России поэта не смогла добыть ему заветную вакансию. Он так остро переживал неудачу, что даже заболел. Студенты киевского университета так и не услышали Гоголя с кафедры, так и не узнали его, надо полагать, преинтереснейшие взгляды на историю Отечества.

Булгаков вступил в стены этого университета спустя чуть более полувека. Восторженно воскликнет в "Белой гвардии": "…И, главное, вечный маяк впереди -- университет, значит жизнь свободная, -- понимаете ли вы, что значит университет? Закаты на Днепре, воля, деньги, сила, слава."

Но дело вовсе не в очередном пространственном скрещении их путей, а во все том же душевном порыве преподавать историю, дать ей собственное толкование. Михаил Афанасьевич горячо откликнулся на призыв наркомпроса принять участие в конкурсе на создание нового учебника истории. Убогое пособие официозного историка М.Покровского глубоко возмущало его. Он с энтузиазмом начал собирать материалы, делать наброски первых глав… Увы, на этом поприще его поджидало тоже фиаско, что постигло и Гоголя. Ему так и не дали написать историю "по Булгакову"…

Жизнь в начале века менялась медленно. Так же как и во времена Гоголя у Булгаковых ставили домашние спектакли. И гимназист Гоголь, и гимназист Булгаков -- оба блистали на любительской сцене. Николай Гоголь был звездой Нежинской гимназии. "Публика тогда еще не знала Гоголя, - свидетельствует современник, - но мы хорошо знали и с нетерпением ожидали выхода его на сцену. Во втором действии представлена на сцене простая малороссийская хата… Вот является дряхлый старик в простом кожухе, в бараньей шапке и смазных сапогах. Опираясь на палку, он едва передвигается, кряхтит, хихикает и кашляет, да наконец, захихикал и закашлял таким удушливым и сильным старческим кашлем да с прибавлением, что вся публика грохнула и разразилась неудержимым смехом. Бежит за ширмы инспектор Белоусов: - "Как же это ты, Гоголь? Что же это ты сделал?" - "А как же вы думаете сыграть натурально роль 80-летнего старика? Ведь у него, бедняги, все пружины расслабли, и винты уже не действуют, как следует". -- На такой веский аргумент инспектор и все мы расхохотались… Думается, что Гоголь затмил бы и знаменитых комиков-артистов, если бы вступил на сцену". По окончании лицея Гоголь сделал попытку "вступить на сцену", но, к сожалению неудачную. А вот Михаилу Афанасьевичу повезло: он "вступил на сцену" и с блеском исполнял роль судьи в "Пиквикском клубе". "Такой яростью, такой дикой ненавистью к людям дышало все в нем -- и искаженный рот, и скрюченная на бок шея, и стиснувшие колокольчик пальцы, и, главное, злобные глаза. Слушал ли он молча, готовый в любую секунду взорваться и заверещать сиплым от бешенства голосом свои запреты, или, вытянув по-змеиному голову, выплевывал яд своей злобы, -- все получалось страшно и до конца правдиво и убедительно… Но как же ясно и весело улыбался он, выходя из этого образа…"

В Гоголе Булгаков любил писателя, актера и драматурга с умным, тонким и лукавым обаянием, и именно это он получил в наследство от учителя. Эта увлеченность гоголевской драматургией привела Булгакова к мысли об инсценировке "Мертвых душ". Хотя сам же не без иронии писал: "Мертвые души" инсценировать нельзя. Примите это за аксиому от человека, который хорошо знает произведение". Он хотел начать пьесу с Рима -- Гоголь в Риме, диктующий Поклоннику "Мертвые души". Его вообще чрезвычайно увлекала мысль о писателе, который размышляет о России, глядя на нее из "прекрасного далека".

"Первый мой план: действие происходит в Риме (не делайте больших глаз!). Раз он видит ее (Россию - авт.) из "прекрасного далека" -- и мы так увидим!". Правда, самому ему взглянуть на Родину со стороны не удалось. В отличие от своего Учителя, Булгаков в глазах властей был абсолютно "невыездным". Ему, так страстно жаждавшему видеть мир, было отказано в этом неотъемлимом праве художника. "Рим мой был уничтожен, лишь только я доложил ехpose (конспект замысла - авт.). И Рима моего мне безумно жаль! Без Рима, так без Рима".

Оба самозабвенно любили "мать городов русских" Киев, оба тяготились державным Петербургом-Ленинградом, оба творили свои шедевры в Москве, в ней же и жгли свои рукописи, в первопрестольной оба и упокоены, при чем на одном и том же кладбище -- под стенами Новодевичьего монастыря. История с их надгробиями вошла в анналы классической мистики: после перезахоронения Гоголя в 1931 году камень с его бывшей могилы - гранитная "Голгофа" - девять лет дожидалась смертного часа Булгакова, чтобы лечь в его изголовье. Для простого случая слишком сложная игра…

Знаменательно, что любители творчества Гоголя, так же, как и поклонники музы Булгакова, обуреваемы желанием непременно "привязать к местности" топологию их даже самых фантастических произведений. В Москве давно уже водят экскурсии по маршруту Ивана Бездомного, отыскали "подвальчик Мастера". На Полтавщине под городом Каневом старожилы Михайловой Горы покажут вам возле древнего кладбища каменный фундамент, и добавят, что на нем стояла та самая церковь, которую описал в "Вие" их великий земляк, и что на памяти их дедов-прадедов церковь была заброшена, поскольку завелась в ней нечистая сила. И дом Чичикова вам отыщут в Петербурге, и особняк Маргариты на Арбате… Вот только дом Турбиных в Киеве не вызывает никаких сомнений. Стоит он на Андреевском спуске и народная тропа к нему вымощена мемориальной брусчаткой… В доме номер 13 теперь великолепный музей Михаила Булгакова и героев "Белой гвардии". По замыслу его основателя и главного хранителя Анатолия Кончаковского все вещи братьев Турбиных выкрашены в ирреальный белый цвет: белые шинели, белая гитара, белый самовар… Подлинные, булгаковские предметы представлены, разумеется, в натуральном виде. В одной экспозиции совмещены две: мир героев романа и мир его автора. Киев может гордиться уникальным литературным музеем, как и единственной в СНГ улицей Михаила Булгакова. А Москва? Сам Бог велел устроить в знаменитом доме по Садовому кольцу с "нехорошей" квартирой 50 полноценный литературный мемориал, который отчасти создан там в худосочном приватном варианте. И хоть Гоголя проси походатайствовать перед правительством Москвы о присвоении хотя бы 7-ой улице "8 марта" (есть и такая!) имени одного из самых читаемых и самых московейших писателей.

Гоголь и Булгаков… Разумеется, биографические совпадения сами по себе еще мало, что значат. Но творчество двух великих писателей связано глубинными духовными узами. Страницы их книг дышат одним и тем же чувством любви к своей земле, к своим избранным героям, к своим неведомым читателям. Одни и те же интонации звучат в их романах. Одним и тем же горьким смехом проникнуты и "Мертвые души", и "Мастер и Маргарита". В главном булгаковском романе ведь тоже немало мертвых душ, особенно на балу у Воланда.

Булгаковская энциклопедия утверждает, что Михаил Афанасьевич "во многом сверял свою судьбу с биографией Гоголя, поступив с черновиком будущего романа "Мастер и Маргарита" так же, как Гоголь в свое время поступил с рукописью второго тома "Мертвых душ", и заставил потом своего Мастера, сознательно наделенного многими гоголевскими чертами, сжечь роман о Понтии Пилате…

В последние дни своей жизни Булгаков, уже лишенный зрения, бесстрашно просил ему читать о последних жутких днях и часах Гоголя". И Учитель, и Ученик оставили сей мир в расцвете сил и таланта. Судьба отмерила им век куда как скупо. Но оба они успели в нем так много.