|
Все слушают стоя...
Дискуссия о том, каким же быть российскому государственному
гимну, явно затянулась. Надо не откладывая в долгий ящик написать слова на прекрасную музыку Глинки и,
если народ примет патриотическую песню, приступить к конституционному оформлению нового гимна, считает
автор предлагаемой статьи.
Что побудило меня, философа, а не профессионального композитора
или поэта, вступить в полемику по поводу нового гимна РФ? Во-первых,
твердая уверенность, что такое важное и ответственное дело, как
создание нового гимна, опасно доверять "экспертам". В этом убеждает
и направление, которое в последнее время принимает дискуссия.
В частности, имеется в виду статья в "Российской газете" от 20
мая с. г. Чуть более полутора лет назад я узнал о существующей
проблеме и за это время пришел к определенным выводам, с которыми
и хочу поделиться.
Трудно не согласиться с теми, кто считает истекшие "десять безумных
лет" бесплодными в творческом отношении. Но это ощущение всех
смут, лихолетий и переходных периодов. В эти годы наряду с "Патриотической
песней" Глинки был другой, неофициальный гимн: общеизвестная
"Мурка", любимая песня бандитов и "ментов", депутатов и тележурналистов
из определенных "тусовок". Под возгласы: "Мурку" давай!" и совершилось
самое грандиозное в истории растаскивание и разворовывание некогда
великой страны.
Но есть и другие причины, "метафизического" плана. Так, государственные
флаг и герб, будучи абстрактными символами власти, заключают
свое "послание" в опосредованной форме, а потому нуждаются в
пояснении. Например, что означает тот или иной цвет флага или
почему в качестве "тотемного" выбран именно данный зверь-мутант.
Перефразируя В. Шкловского, можно сказать, что и "лом" мог бы
быть без проблем введен в государственную символику как, скажем,
символ "несгибаемости".
Не так с гимном. Ибо, несмотря на то, что он тоже является своего
рода эмблемой и несет порой "зашифрованный" характер его послания,
он в то же время воспринимается непосредственно. Речь идет главным
образом о тексте, потому что музыка позволяет словам пройти прямо
в души и умы слушателей. Соединение слов и музыки способно вызвать
у человека целую гамму чувств, поток эмоций, от самых низменных
до возвышенных.
Гимн предназначен к многократному воспроизведению. Поэтому всегда
существует опасность, что если "на входе" мы заложим в него фальшь
или двусмысленность, противоречие или недосказанность, банальность
или вычурность, выспренность или низменность, то на выходе, по
принципу резонанса, мы будем иметь в лучшем случае неприятие
и отторжение, а в худшем - деструкцию и крушение устоев.
Чтобы выяснить суть вопроса, нам понадобится некоторый исторический
экскурс. Идея гимна почти столь же стара, как и человеческая
цивилизация. Первые гимны, воспевающие богов и приравниваемых
к ним правителей, как правило, анонимные, мы обнаружим на папирусах
в египетских пирамидах, в "Ригведе" (здесь в значении "гимн"
употребляются термины "веда" - "знание" и "сукта" - "хорошо сказанное")
и "Зенд-Авесте". К этой же группе мы можем отнести и страстные
и проникновенные взывания к Единому Богу, известные как Псалмы
Давида. Но именно древние греки, получив "гимническое" искусство
с востока, донесли до нас и сам термин, (восходящий к имени Бога
брачных уз Гименея) и многочисленные гимны, воспевающие Аполлона,
Гермеса и других богов.
Но в данном случае речь идет конечно же об особого типа гимнах
- о национальных гимнах, которые возникают не ранее Нового времени,
являя собой продукт секуляризации мирской области, точнее - сакрализации
политической сферы. Это постепенное освобождение от религиозной
проблематики хорошо видно на примере самых ранних национальных
гимнов: нидерландского "Вильгельм Нассау" (известен с 1626 года,
причем слова, принадлежащие Марниксу ван Алдегонду и музыка
неизвестного автора существовали порознь с конца XVI века), английского
"Бог, спаси Короля" (авторы слов и музыки неизвестны, первое
исполнение в 1745 году) и датского "Король Кристьян у длинной
мачты" (автор слов Й. Эвальд, музыки - Д. Роджерт, известен с 1780 года).
Любопытно отметить, что относительно первых двух употребляется
термин anthem, принятый в англо-саксонском мире вместо слова
"гимн", который восходит также к греческому слову "антифона"
(буквально - "противогласие") и означает манеру пения, принятую
в протестантской церкви, когда одну строчку поет священник или
хор, а вторую подхватывают прихожане или другой хор. Ничего удивительного,
что все эти три гимна концентрируются вокруг фигуры короля, которая
олицетворяет монархию. Характерно другое - манифестируемое в
них отношение к Богу. Если в двух первых это пиетет и покорность
воле Всевышнего, то датский гимн - веселая песенка о приключениях
короля-сорвиголовы.
Не знаем, есть ли какая-то связь, но судьба национальных гимнов
в смысле anthem более благополучна, чем большинства остальных.
Это особенно применимо к английскому "Бог, спаси Короля", который,
помимо Англии до сих пор остается официальным или полуофициальным
гимном многих стран Британского Содружества. Вдобавок он послужил
основой для первых гимнов стран, к этому содружеству не относящихся:
Швеции и Швейцарии, Германии (до 1922) и России (до 1833), США
(до 1931).
Однако и здесь при более пристальном рассмотрении мы обнаружим
немало подводных камней. Историками установлено, что слова этого
гимна создавались сторонниками короля Якова II (Стюарта) (реакционера!)
как ответ на восхождение на трон Вильгельма Оранского в конце
XVII века. Известен же он стал на 60 лет позже, в 1745 году,
когда он был подхвачен сторонниками ганноверской династии, ярыми
врагами якобитов. Эта партийная вражда и исполнила гимн скрытой
страстности, мрачноватого колорита, отпугивающего "просвещенных"
потомков, вынужденных уже в ХХ веке (1942) заменить одновременно
наиболее яркую и мрачную вторую строфу, доходящую из глубин веков
подобно сигналу SOS, на достаточно пресную и плохо стыкующуюся
с остальными двумя, но зато выполненную вполне в духе "общечеловеческих
ценностей" (она написана в XIX веке преподобным У. Хоксоном;
в XIX же веке, в период правления Виктории, "короля" впервые
заменили на "королеву"). Чтобы не быть голословными, сопоставим
эти две строфы (переводы здесь и далее везде мои - И.К.)
О, Господь наш, явись,
Разбей врагов вдрызг,
Чтоб им пропасть!
Спутай им все карты,
Нашли на них кары.
Лишь к тебе взываем:
Бог, спаси нас!
Пусть не только у нас
Господь пример подаст,
Чтоб знали все!
Люди станут братья
И, раскрыв объятья,
Устремятся к счастью
В одной семье.
В наше же время, в канун XXI века эта вторая строфа звучит скорее
как призыв ко всеобщему "промискуитету".
Другой, не менее значимый образец дала французская "Марсельеза".
Но и в истории этого гимна не обошлось без парадоксов. После
того как 20 апреля 1792 года революционная, но еще монархическая
Франция объявила революционную войну монархической, но еще реакционной
Австрии, мэр Страсбурга Дитрих предложил своему знакомому молодому
капитану (и роялисту!) гарнизона Страсбурга Клоду Жозефу Руже
де Лилю заняться написанием боевой песни для французских войск.
Проведя полночи с 25 на 26 апреля вдохновения ради на передовой,
к утру тот набросал, собственноручно подобрав мелодию на виолончели,
шесть куплетов того, что он назвал "Боевой песней рейнской армии".
Этой песне, подхваченной вскоре революционными марсельцами, и
суждено было стать гимном французской революции.
Судьба ее почти столь же драматична, как и судьба ее автора,
пострадавшего во время террора и умершего в 1836 году в нищете
и забвении. Будучи принята в июле 1795 года в качестве национального
гимна (кстати, в соавторы музыки относят австрийского (!) композитора,
ученика Й. Гайдна Игнаца Плейеля), она запрещалась в период монархических
реставраций во Франции. И лишь в феврале 1879 года, в период
Третьей республики она была утверждена окончательно. Однако этот
триумф был омрачен конкуренцией с "Интернационалом" Э. Потье
и П. Дегейтера (1888) и нападками революционеров, пенявшими на
ее "реакционность" и "шовинизм". И лишь в нашем веке статус "Марсельезы"
был определен окончательно (ст. 2 Конституции 1958 г.), что,
впрочем, не помешало то возвращаться к "оригинальной" версии
музыки (1974), то вновь к маршевой версии (с 1981-го поныне).
"Марсельеза" послужила прототипом новых национальных гимнов,
которые условно можно было бы обозначить как chant national,
т.е. "национальная" или "патриотическая" песня, открыв счет
республиканским гимнам. Вполне естественно, в центре этих последних
уже не фигура монарха, но некие абстрактные символы из арсенала
республиканской и демократической мифологии: идеи "свободы, равенства,
братства", тираноборства и т.п. По стилю весьма часто это походная
песня, марш.
На общем фоне лавины гимнов, последовавших за "Марсельезой",
выделяется американский. Это вызвано тем, как нам кажется, что
он удачно сочетает идею гимна в англо-саксонском понимании его
как anthem с революционным и континентальным пониманием его как
chant national.
Вот вкратце история этого гимна. В ходе англо-американской войны
1812-1814 гг. англичане захватили и сожгли Вашингтон и осадили
Балтимору. Именно в это время, в сентябре 1814 г. американский
адвокат (!) Френсис Скотт Ки, по просьбе друзей доктора У. Бинса,
захваченного англичанами во время штурма Вашингтона, предпринял
вояж в стан англичан с целью вызволения последнего из плена.
Как раз в этот момент англичане готовили штурм форта МакГенри
в Балтиморе, и, отпустив пленника, они, дабы планы подготовки
штурма не стали известны американцам, были вынуждены задержать
Ки вместе со спутниками на одном из своих кораблей до окончания
операции. Сами же они десантировали войска и приступили к ночному
обстрелу форта. Такова экспозиция. Всю ночь, пронаблюдав с корабля
за обстрелом, рано утром Ки видит, что американский флаг, развевающийся
над фортом, - на своем месте. Вдохновленный этой картиной, он
тут же начинает набрасывать первые строчки на обороте конверта.
Тем временем англичане, поняв бесперспективность штурма и отпустив
заложников, уходят из бухты Балтиморы. К вечеру того же дня Ки
заканчивает черновой вариант поэмы "Защита форта МакГенри", которая
и стала позднее американским гимном "Звездное знамя". Вот первая
строфа, с почти фотографической точностью сохранившая для нас
ту картину:
Смотри, видишь ль ты
в солнца первых лучах,
С чем в заката часы
мы простились глазами?
О, скажи, он ведь жив,
полосатый наш флаг,
Все израненное
наше звездное знамя?
И горело небо,
и бой разгорался,
Подтверждая: ночью
форт наш не сдался.
Ответь, это правда,
флаг еще реет
Над землей свободных,
над родиной смелых?
Предвидя реакцию тех, кто не любит все американское, поясню,
что Америка в то время не нападала, а, напротив, оборонялась
от интервентов-англичан и что в ту пору американский флаг вовсе
не принадлежал к числу тех, что, по выражению ирландского поэта
У. Б. Йейтса, "приходят подкупать иль угрожать".
Можно считать, что судьба этого гимна сложилась относительно
успешно. Автор быстро подобрал мелодию для своего текста. Это
была музыка композитора (английского!) Джона Стаффорда Смита,
написанная тем в качестве гимна анакреонтовского общества Англии
"Анакреонту на небе" в 1780 году. Однако прошло более ста (!)
лет, прежде чем "Звездное знамя" было утверждено официальным
гимном США специальным актом Конгресса от 3 марта 1931 года вместо
песни на слова Дж. Ст. Смита "Тебе, моя страна" на музыку английского
гимна (1832). Правда, на протяжении всего XIX века песня Ки была
любима народом, а с 90-х она исполнялась в армии и на флоте в
торжественных случаях в качестве национального гимна.
Можно заключить, что своими неоспоримыми достоинствами американский
и французский гимны в значительной степени обязаны своим авторам,
которые, не будучи профессиональными композиторами и поэтами,
компенсировали недостаток профессионализма свежестью впечатлений
и остротой чувств. Именно за эту "моментальность восприятия"
Руже де Лиль удостоился звания "гения одной ночи" (С. Цвейг),
но то же приложимо и к Ф.С. Ки, которого можно окрестить "гением
одного дня". И тем не менее это счастливое свойство не помогло
им избежать привнесения идеологических моментов в свои произведения.
И такова участь всех гимнов, будь они монархические или республиканские.
Действительно, основной мотив "Марсельезы", многократно повторенный
рефреном - старый фрагмент республиканской мифологии и ритуалистики
о принесении кровавых жертв на алтарь свободы, что "древо свободы"
для лучшего роста должно регулярно орошаться кровью революционеров
и тиранов:
К оружию, сограждане!
Вставайте в строй!
Пора! Пора
Крови гнилой
Омыть наши поля! -
строки, до сих пор сохраняющие взрывоопасный революционный потенциал.
Это и появление в третьей строфе "Звездного знамени" древней
идеи избранного, охраняемого богом народа, нации и девиза, которым
американцы с тех пор снабдили все свои дензнаки: "На Бога уповаем".
К любопытным примерам "рецидивов" древних поверий можно отнести
иранский гимн, принятый во времена шахиншаха (1934), отсылающий
к авестийскому идеалу "благого дела, благой мысли, благого слова".
Возможно, лишь гимнам, в которых воспеваются красоты родной
земли (таковы, например, гимны скандинавских стран) удалось избежать
остроты постановки идеологических вопросов. В этом отношении
гимн, начисто лишенный идеологии, быть может, имеет преимущество
перед гимном, содержащим ложную идеологию, но, наверное, все
же лучше, чтобы гимн содержал истинную идеологию (философию),
чем никакой. А в основе любой идеологии лежит, как можно уже
было видеть, пусть и имплицитный, вопрос об отношении к Богу
и к миру.
Прежде чем перейти на нашу, родную почву, подтвердим эти идеи
на примере пары-тройки иноземных гимнов. По-своему поучительна
история немецкого гимна "Германия, Германия". Созданный на волне
патриотического подъема в период победы во франко-прусской войне
на слова Х. Гофмана фон Фаллерслебена (1841) и музыку Й. Гайдна
к австрийскому (!) "Императорскому гимну" 1797 года. Он был официально
принят только в 1922 году в период Веймарской республики (демократической!), конкурировал в период Третьего рейха с нацистским "Хорстом
Весселем", был запрещен странами-победительницами после краха
нацистской Германии и вновь разрешен в 1952 году под именем "Немецкая
песня". В итоге гимн получился "куцым", но зато вполне "либеральным"
и "прогрессивным":
Единство, право, свобода
Для германской отчизны!
Будем к ним мы все стремиться,
Придавая смысл жизни!
Единство, право, свобода -
Вот залоги счастия.
Расцветай же под их сенью,
Процветай, Германия!
Еще один пример - израильский гимн "Хатиква" ("Надежда"). Созданный
на слова еврейского поэта Нафтали Херца Имбера и положенный на
народную сефардскую мелодию (хотя знатоки улавливают звуки "Влтавы"
Б. Сметаны - не еврея !) в конце прошлого века и долгое время
служил гимном сионистского движения, но после образования государства
Израиль был принят в качестве государственного гимна (1948).
Приведем его полностью, благо он совсем короткий, всего восемь
строк:
Коль той же тоской глубокой
В своей душе еврей томим,
Взор устремляя свой к востоку,
Он видит лишь Сион один.
Не сгибла наша надежда,
Что две тыщи лет храним мы:
Вновь быть свободными,
как прежде,
В земле своей, в Иерусалиме.
Чем по-своему примечателен данный гимн, так это отсутствием
всякой "апелляции к Богу", которая всегда была отличительной
особенностью евреев. В результате, в отсутствие своего высшего
предмета, основы - Бога - "вера" обращается в "надежду", нечто
призрачное и иллюзорное, лишенное предметного смысла и обретающееся
где-то в глубине души.
И последний, самый свежий пример. Югославский гимн "Гей, славяне,
еще живет дух-то наших предков" (слова неизвестного автора, мелодия
народная, польская (!); принят в 1945 году в период послевоенного
объединения Югославии, известен с середины прошлого века) - свидетельство
того, как одни идеологические мотивы (в данном случае расовая
идея единства славян) могут потерпеть поражение в столкновении
с другими идеологическими мотивами (идеей национального и конфессионального
единства).
Итак, уясним себе из нашего беглого обзора, что неясность и
шаткость идеологических мотивов может быть фатальна не только
для самого гимна, но и для политического организма, который он
"репрезентирует". В этом смысле гимн можно уподобить крику ребенка,
в котором заложено привносимое им в мир "послание". И как опытный
врач по крику младенца способен сделать вывод о состоянии его
здоровья, так и по нескольким строчкам гимна можно при известном
опыте определить судьбу данного политического организма.
Наша же нынешняя неспособность обрести слова гимна, возможно,
сродни нежеланию ребенка начать говорить. Хотя, может, это и
свидетельство мудрости; ведь хранят же многозначительное молчание
гимны Ватикана, Саудовской Аравии и ряда других исламских стран.
Место же "гимнологии" среди других "мантических" наук в любом
случае должно быть повыше, чем то, какое исконно занимают гадания
по полету птиц или по печени жертвенных животных.
Как бы то ни было, фактом остается, что менее чем за двести
лет Россия шесть (!) раз полностью или частично меняла свой гимн.
Сам по себе это рекорд, достойный Книги рекордов Гиннесса. Лишь
Австрия, наверное, может конкурировать с Россией в этом плане:
она принимала четыре гимна (1797, 1920, после 1933, 1946).
Но у австрийцев как минимум две перемены из четырех вызваны
сменой политического строя в связи с поражением в войне. Россия
же по большому счету за это время не проиграла ни одной крупной
войны. Значит, причина вовсе не в военном поражении, но, как
нам кажется, в том, что Россия до сих пор не обрела подлинной
идеологии, не нашла настоящую государственную идею.
Что же до самого гимна, то тут нас подводит подмеченная нашими
"злопыхателями" склонность к "псевдоморфозу": мы пытаемся копировать
негодные образцы и в то же время стараемся проявить инициативу
"на ровном месте", где она не требуется. Попробуем подтвердить
эту мысль на примере анализа существовавших российских гимнов.
Оставим в стороне первый российский гимн "Молитву русских" (принят
в 1816 году, слова В. А. Жуковского, музыка - английского гимна)
в связи с недоступностью текста. Но рискнем утверждать, что гимн
1833 года (слова В. А. Жуковского, музыка А. Львова) заключал
идеи, которые ответственны в определенной степени за крушение
царской, императорской России. Вот эти шесть строк:
Боже, Царя храни!
Сильный, державный,
Царствуй на славу нам!
Царствуй на страх врагам,
Царь православный!
Боже, Царя храни!
Сразу отметим, что по форме он все еще выдержан в духе английского
"Бог, храни Короля". Однако содержание его совершенно отлично
и по степени "либерализма" гораздо превосходит лозунг тех времен
"Православие, Самодержавие, Народность". Являясь по видимости
православными и монархическими, эти строки, если вдуматься, переворачивают
всю заповеданную с библейских времен формулу, где сила и слава
служили атрибутами не кого другого, кроме самого Бога (ср. Пс.,
23; 10: "Кто сей Царь славы? - Господь сил, Он - Царь славы").
Остается только удивляться, как долго, почти целый век, Богу,
лишенному силы и славы, удавалось поддерживать в существовании
("хранить") Царя, лишенного славы, обреченного денно и нощно
трудиться в обеспечение "славы" неких весьма тщеславных и ненасытных
анонимных "нас"!
Этим мы вовсе не хотим поставить под сомнение поэтические достоинства
данного или любого другого текста. Повторюсь, мы лишь предлагаем
исследовать лежащие в их основе, часто неявные, идеологии. В
этом отношении, а именно по числу лежащих в своей основе внутренних
противоречий, пришедший на смену царскому гимну на волне революции
"Интернационал" (1917-1933, русский текст А. Я. Коца от 1902
г.) является неоспоримым претендентом на пальму первенства.
Эти противоречия можно было бы назвать "путаницей в трех мирах".
Напомним первую строфу:
Вставай, проклятьем
заклейменный
Весь мир голодных и рабов!
Кипит наш разум возмущенный
И в смертный бой вести готов.
Весь мир насилья
мы разрушим
До основанья, а затем
Мы наш, мы новый мир
построим,
Кто был ничем, тот станет всем.
Итак, налицо имеется три мира, и, собственно, не ясно, что же
предлагает автор, какой мир надлежит построить на месте разрушенного:
"мир насилья" или "мир голодных и рабов". Кстати, после своего
прихода к власти рабы должны изменить свою сущность, т.е. перестать
быть если не голодными, то во всяком случае рабами. На деле же
в те далекие 20 - 30-е годы этот гимн был более уместен не для
выходящих из спецбуфетов попеть на партконференциях сытых и самодовольных
функционеров, но для тех, кто строил Беломорканал, валил лес
в Воркуте, мыл золото в Магадане.
Возможно, когда все эти несообразности выплыли наружу, на волне
патриотического подъема, связанного с Великой Отечественной войной,
"Интернационал" поменялся местами с гимном партии большевиков
- "Песней о Сталине" (музыка А. Александрова). Правда, для того,
чтобы последняя сделалась гимном СССР, в ней пришлось поменять
слова Лебедева-Кумача на текст Михалкова-Регистана (первый вариант
гимна - 1944, второй - 1977).
Не будем вдаваться в подробности анализа текста (о достоинствах
музыки как раз могли бы поспорить профессионалы), отметим только,
что все, писавшие слова на музыку Александрова, выполняли "социальный
заказ". И в этом плане все они справились со своей задачей, кто
лучше, кто хуже. Однако сама идея "социального заказа", явившегося
политическим следствием формализма в эстетике, основной принцип
коего был изложен тем же Шкловским: "художник лишь ваяет искусную
вазу, а что в нее налито, вино или помои, - безразлично", внутренне
ущербна или, во всяком случае, неприменима для написания гимнов.
Потому что гимны пишутся, если применимо это слово, не столько
головой, сколько сердцем. Отметим также, что в процессе переделок
текст раз за разом терял в выразительности. Сравните, хотя бы
для примера, три разных варианта третьей строфы.
Лебедева-Кумача (1942):
Изменников подлых
гнилую породу
Ты грозно сметаешь
с пути своего
Ты - гордость народа,
ты - мудрость народа,
Ты - сердце народа,
ты - совесть его.
Михалкова-Регистана (1944):
Мы армию нашу растили
в сраженьях,
Захватчиков подлых
с дороги сметем!
Мы в битвах решаем
судьбу поколений,
Мы к славе отчизну
свою поведем!
Михалкова (1977):
В победе бессмертных
идей коммунизма
Мы видим грядущее
нашей страны
И красному знамени
славной отчизны
Мы будем всегда
беззаветно верны!
Вдобавок и в самом тексте можно обнаружить некоторые исторические
неточности: ведь разве Великой Русью называлась та страна, которая
"сплотила навеки" "союз нерушимый республик свободных"? Да и
возможно ли говорить о нерушимости этого союза после того, как
его постигла участь "Вороньей слободки", подожженной ее обитателями
одновременно уже не с шести, но с пятнадцати разных концов?!
Здесь будет уместно обратиться к еще одной важной теме идеологического
антуража гимнов: "образу врага". В английском гимне, как и у
Лебедева-Кумача ("изменники подлые"), это враг внутренний, в
"Боже, Царя храни" - невыясненный. В большинстве же гимнов этот
враг либо "тирания" (внутренний и внешний), либо внешний.
Но есть и другие примеры. Так, бельгийцы поменяли свой первоначально
резко антиголландский текст на более умеренный ("Брабантка",
1860). Те же голландцы устами Вильгельма Нассау до сих пор клянутся
в "вечной верности" испанской короне, с которой тот же "принц
Оранский" вел борьбу за освобождение.
Очевидно, настала пора сказать несколько слов относительно М.
Глинки, собственно, даже не его самого, а того предположительно
принадлежащего ему музыкального отрывка, который без текста под
названием "Патриотическая песня" принят в качестве настоящего
и пока последнего по счету гимна РФ (1993). Безусловно, не лучшую
службу Глинке сослужило то, что это сочинение явилось в качестве
гимна России в самый разгар лихолетья (Указ Президента РФ от
11 декабря 1993 г.), в непонятной спешке, без обсуждения, как
"чертик из табакерки". Это и есть основная причина большинства
нападок. Но, господа хорошие, задумайтесь, к чему вы призываете
в полемическом раже. Вы готовы отречься от прав авторства, этой
прекрасной и величественной музыки, равной которой, быть может,
нет ни у одного гимна, ни у одного народа, авторства, по праву
принадлежащего Глинке (разве еще кто-либо заявлял о своих претензиях
на авторские права этого фрагмента?), а через него и России.
Это похуже пресловутых реституций, ибо вы готовы отказаться от
своих прав на музыку Глинки в пользу неизвестно кого (польского
правительства? Римского папы? ЮНЕСКО?). Уверен, они с радостью
подберут "выморочный" фрагмент, как только до них дойдет слух
о новой причуде русских!
Не станем делать вид, будто мы располагаем какими-то "секретными
материалами" из неких сверхсекретных архивов. Если бы Глинка
был жив, он мог бы отстаивать свои авторские права в суде или
у барьера. Но поскольку его уже нет, то вопрос об авторстве может
решаться на основании выводов профессионалов и экспертизы, которые
могут быть только гипотетическими. На сегодняшний же день у нас
нет достаточных оснований, чтобы оспаривать авторство Глинки.
Однако наша мысль несколько в ином. Не так уж важно, принимал
Глинка участие в конкурсе по созданию гимна или нет (сама идея
такого конкурса едва ли продуктивна). Более того, не так уж важно,
принадлежит ли мелодия Глинке, или же он действительно заинтересовался
какой-то услышанной им древней мелодией. Важно то, что запись
ее обнаружена в архиве Глинки с его пометками, что в отсутствие
других претендентов на авторство дает нам основания признать
это последнее за русским композитором. В общем же плане говорить
о национальной принадлежности мелодии можно лишь достаточно условно.
Область обретания мелодий - это скорее дух Бога. Национальными
же их делает аранжировка и исполнение. Приведем такой курьезный
случай. В 30-е годы в Израиле, где, возможно, более, чем где
бы то ни было, озабочены проблемой "национальной идентичности",
провели такой эксперимент. Радиослушателям предложили музыкальные
фрагменты, не называя их авторов, с целью определить, какие
из них принадлежат еврейским композиторам. Каково же было удивление
организаторов, когда большинство сочло мелодию из арии Варлаама
(пьяницы!) из "Бориса Годунова" Мусоргского "более еврейской",
нежели музыку иных признанных еврейских авторов.
Глинка как раз принадлежал к числу тех русских в XIX веке, кто
оказался способен подняться над узконациональным до сферы "всечеловеческого".
Дар Достоевского, Толстого в литературе, Глинки, "Могучей кучки",
Чайковского в музыке как раз и был в том, что они сформулировали
и выдвинули "всечеловеческий" идеал, частично утраченный в ХХ
веке. При этом его не следует смешивать с "общечеловеческими
ценностями" сегодняшних либералов, на поверку часто оборачивающимися
набором "общих мест". Обладание этим даром и давало возможность
тому же Глинке настраиваться в духе на души других народов и
создавать "Арагонскую хоту" на испанские мотивы, "Не пой, красавица"
- на грузинские или "Князь Холмский" - на еврейские. Если же по
пути вычленения "национального духа" идти противоположным путем,
то мы рискуем принять за таковой, например, гармошечно-балалаечное
непотребство программ М. Голуб или гитарную приблатненность передач
Э. Успенского.
Если бы "заказчики" национальных гимнов (каковыми, в конечном
счете, выступают народы) руководствовались критериями, прописываемыми
в статье г-на Никитина, большинство стран осталось бы вовсе без
гимнов. По сути же критерий в их отборе может быть, в конечном
счете, лишь один - они должны быть поняты и приняты народом.
Итак, у нас есть прекрасный фрагмент, принадлежащий Глинке,
и в наших силах пока еще использовать его в качестве основы для
будущего гимна. Что касается текста, то успешным, как нам представляется,
может быть признан такой, в котором автор в небольшом объеме
оказался бы способен схватить и выразить идею, красной нитью
проходящую через многовековую историю Золотой Руси - Святой Руси
- России - Российской Империи - СССР - РФ...
Что же касается предложений написать новый текст на музыку Александрова,
то такую попытку следует признать заранее обреченной. И не потому,
что музыка плоха, просто она слишком прочно ассоциируется с памятными
(хотя и для немногих) словами (то же применимо и к музыке Львова).
Недостаточно заменить в тексте "красный флаг" на "триколор",
а "коммунизм" на "демократию" (или, к примеру, "православие"),
надо просто приучаться каждую "вазу" применять по ее прямому
назначению, а не только как инструмент для забивания гвоздей
или ночной горшок.
Именно по этой причине вносим предложение "реабилитировать"
музыку Александрова, придав ей статус "второго гимна", исполняемого
без слов в маршевой переработке, например, во время военных парадов
или при встрече делегаций из бывших республик СССР. Что такое
возможно, говорит опыт стран, имеющих по два и более гимнов:
Дании (3), Швейцарии (2). Норвегия в прошлом веке имела аж шесть
или восемь разных гимнов - на все случаи жизни. Если же кому-то
действительно хочется иметь слова к этой музыке, то можно даже
не ломать голову, выдумывая их. Возьмите "Мужичок с ноготок"
Некрасова! Помните?
Однажды, в студеную
зимнюю пору
Я из лесу вышел;
был сильный мороз...
Осталось только дописать припев.
Если же совсем серьезно, то пора от слов перейти к делу. Больше
десяти лет на распад и разложение Россия никогда не отводила.
А потому в новую эпоху мы можем войти с настоящим гимном. Однако
глупо сидеть и ждать, когда некая комиссия наконец отберет из
сотен и тысяч вариантов один приемлемый. В наших условиях подобный
конкурс - это не только повод для активизации разного рода графоманов,
но - что гораздо хуже - всяких околотворческих кланов и клик,
групп и шаек, пытающихся "продавить" своего претендента, причем
даже не "корысти ради", но просто по заведенному принципу "куют
коня, а жаба лапу подсовывает".
Заняться делом означает перейти к планомерной и продуманной
работе над гимном. Это означает собрать заинтересованных композиторов,
аранжировщиков, руководителей исполнительских коллективов и индивидуальных
исполнителей и просто начать петь слова на музыку Глинки. В этом
плане плодотворно было бы создание частного фонда, призванного
взять на себя задачу популяризации нового гимна, а в более широком
плане - развития и распространения новой генерации национально-патриотической
песни. Многие крупные компании финансировали все это время разного
рода сомнительные проекты, а деньги могли бы пойти на гораздо
более нужное дело! И только через несколько лет, в случае успешности
этого проекта, после того, как имеющиеся варианты могли быть
в спокойной атмосфере оценены народом, можно было бы перейти
к конституционному оформлению нового гимна.
В самом деле, чего мы хотим? Мы хотим, чтобы новый гимн был принят
народом. Но это совсем не означает, что он должен "петься" на
каждом углу. В этом случае он рисковал бы разделить судьбу дешевого
шлягера, заигрываемого за месяц до тошноты. Не знаем, свидетельствует
ли исполнение национального гимна, скажем, за праздничным столом,
со ртом, набитым закусками (предусмотрительные норвежцы завели
по этому случаю даже специальный гимн, исполняемый "после общего
тоста за Норвегию, народ, женщин и природу"), или же разгоряченными
болельщиками на стадионе, о действительном патриотизме. Но в
любом случае мы вынуждены признать, что русская певческая традиция
существовала в основном вокруг православного храма и в этом плане
она отличается от певческих традиций других стран.
Как раз через гимн нам удалось бы поднять певческую культуру
страны. И как раз в этих целях пригодилось бы участие "специалистов",
помогающих в отборе исполнителей гимна, в организации состязания
между ними. Именно так, потому что, с одной стороны, процесс
нуждается в контроле, чтобы гимн могли петь специально отобранные
и подготовленные коллективы и исполнители, а не абы кто и не
абы где. Случаи исполнения гимна "вживую" (а именно только так
и может исполняться российский гимн) должны быть специально регламентированы
- скажем, в дни крупных общенародных праздников. С другой стороны,
среди самих аттестованных исполнителей гимна должен поощряться
дух состязательности, стремление к оригинальному прочтению,
что неотъемлемо от свободы творческого поиска. Только так возможно
поставить заслон пресловутой "попсе", а каждое (не слишком частое)
исполнение российского гимна станет действительным событием,
и он надолго останется "неизбитым".
Есть ли альтернатива всему здесь предлагаемому? Безусловно.
Ждать. Ждать, когда в огне усобиц и продолжающейся смуты родится
нечто совершенно новое, что затмит все существовавшее, и вокруг
этой новой музыки, новой песни, объединится то, что на тот момент
останется от России. Но хотим ли мы этого?
Игорь КОСИЧ.
|
