ВНИМАНИЕ! ВЫ СМОТРИТЕ АРХИВ СТАРОГО САЙТА РГ, НЕ ОБНОВЛЯЮЩИЙСЯ С 4 ОКТЯБРЯ 2003 ГОДА. ДЕЙСТВУЮЩИЙ САЙТ ЗДЕСЬ

Полеты во сне и с матерком

     Отбирая фильмы для 2-й Недели российского кино в Нью-Йорке, которая откроется 24 октября, я каждый день, как на службу, ходил в Дом кино. Ничуть об этом не жалею.
     Название одной из программ Московского фестиваля настраивало на торжественный лад: "Россия, которую мы обрели". Не "новое российское кино", не традиционная "панорама", а нечто пафосное, категоричное. Мы все инстинктивные лингвисты и с лету врубаемся: когда что-то хорошее, славное, правильное вызревает и подносится дегустаторам на итоговом блюде, такими тяжеловесными формулами не изъясняются. А вот когда беды, смутность - это пожалуйста, тогда несомненно суровое "обретение".
     В чеканной формуле, перевернувшей название говорухинского фильма-вердикта, чудилась и бессознательная уверенность авторов программы в том, что мельтешение экранных теней есть всегда прямое и безусловное отражение реальности. Не творческие искания режиссера А. и не попытки актера Б. выйти за рамки стереотипа, а образ России как страны, как державы, как объекта анализа и осмысления.
     Этим критериям полностью соответствовал лишь один фильм программы - "Магнитные бури", который поставил Вадим Абдрашитов по емкому, метафоричному и немногословному сценарию соратника-драматурга Александра Миндадзе. Этот уникальный дуэт уже почти 30 лет ведет собственную борьбу с энтропией советской и постсоветской жизни, кристаллизуя наблюдения и предчувствия в эпических притчах, холодноватых, как медицинский диагноз, и яростных, как битва с заклятым врагом.
     "Магнитные бури" - единственный российский фильм, положивший глаз на низовой слой жизни, но не так, как это делает типовая чернуха, демонстрирующая, словно нищий на паперти, тошнотворные язвы. Скальпель Абдрашитова-Миндадзе вторгается в самое подбрюшье народного бытия. Рабочий класс не как карнавальное скопище индивидуальных Афонь, Егоров Прокудиных и бригадиров Потаповых, а как тяжело переваливающаяся через пороги испытаний и сломов обезличенная человеческая икра.
     Завод в российской глубинке расколот на две враждующие фракции. Одна поддерживает в ходе приватизации одного олигарха, другая - другого. Фракции, а вернее ополчения, ведут мутную, кипящую ненавистью борьбу друг с другом. Герой фильма, совершенно платоновский по духу честный мужик Валера, мечется в магнитном поле социальных катаклизмов, пытаясь найти свое место, теряя, обретая и вновь теряя. Поиск его мучителен, трагичен, светлый тон финального умиротворения "подпорчен" горчинкой авторского пессимизма. Весь фильм массы дерутся, тяжело, грубо, земно, без компьютерных "матричных" полетов, зато с полетным, фантазийным матерком.
     Сцены тупо перемалывающих друг друга армий потных работяг, проходящие через весь фильм, сделаны в манере рельефов Пергамского алтаря, где воплощена битва гигантов с богами, где нет отдельных групп и кульминации боя, одно лишь дикое напряжение, от которого трескается мелкими узорчатыми жилками крепчайший анатолийский мрамор. Можно вспомнить скандинавские саги и босховскую многофигурность, а если далеко в "историю вопроса" не захаживать, то в памяти воскрешается эйзенштейновская "Стачка", где пластика революции воплощена последовательными накатами взбесившихся человеческих масс.
     Об умении Абдрашитова заводить актера в нужное ему астральное состояние, освобождая его от банального и внешнего, я писал еще в советское время, восхищаясь "освобожденными" и "заведенными" Янковским, Гостюхиным, Борисовым, Шакуровым. С женщинами сложнее: эти существа для Абдрашитова всегда мистические и неразгаданные. В метафизическом пространстве мужских социальных драм они бродят, прекрасные и бледные, как пифии и сивиллы. Абдрашитов первым разглядел Елену Яковлеву и Чулпан Хаматову. В "Магнитных бурях" он снял с Виктории Толстогановой салонный лоск "русской Шарон Стоун", и она предстала крестьянкой-казачкой, ширококостной, выносливой, жалостливой.
     О "Магнитных бурях" обидно мало и скупо пишет российская пресса. В борении интриг пернатых и бескрылых премий, тусовочных фракций и постмодернистских концептов это незауряднейшее явление современного российского кино оказалось незамеченным и неоцененным. Какие-то работяги-металлурги месят грязь - совсем не cool для смятенного и, похоже, потерявшего четкие критерии качества и значимости "постинтеллигентного" сознания.
     В отсмотренных мною полутора десятках фильмов нет ни одного, который можно поставить на одну доску с "Бурями". Я не говорю, что все остальное плохо: было добротное, свежее, интересное кино. Но есть такое понятие, как гамбургский счет, и важно хоть изредка, для самоострастки и моральной вздрючки попытаться судить увиденное строго, без оглядки на блезир, политес и прочие куртуазные глупости.
     Получил я и еще одно сильное экранное впечатление: на Киностудии Горького режиссер-дебютант Геннадий Сидоров и продюсер Аким Салбиев показали мне "Старух", о которых я был наслышан как о триумфаторах "Кинотавра". Почему эту картину не включили в программу фестивальных обретений - тема смутная и нервная. Говорили, что авторы боятся его "засветить", надеясь на приглашение большого европейского фестиваля, осведомленные лица шептали про борения сочинских "гигантов" с московскими "богами".
     Картина Геннадия Сидорова также воспаряет в эпическую высь, оставаясь при этом на земной тверди. В заброшенной, умирающей деревне в Костромской области, Сусанинском районе (вот ведь говорящее название!) живут десяток пожилых вдов. Мужики повымерли от водки, один безвозрастный дурачок-даун оживляет старушечий заповедник. Режиссер снял настоящих бабусь, не актрис, актриса только одна, главная, но и та старается скрыть свое актерство, чтобы не нарушать стиль. Смотреть и слушать этих русских крестьянок - удовольствие. Одна, махровая матерщинница, сексуально озабоченная, впрочем, чисто теоретически. Ее мат, виртуозно вплетенный в ткань речи, не коробит и не шокирует, он музыкален и органичен, как народная песня. Смешно, конечно, до колик. И вторая - деревенская оригиналка, местная поэтесса-правдолюбка, читает свои бесконечные чудовищные стихи, доводя товарок до исступления, а приезжих - до мертвого сна.
     Если бы все ограничивалось этнографическим паноптикумом, уже было бы здорово. Но это лишь составляющая экранного упоения. В деревню последовательно наезжают-набегают: московский актер, сын одной из старух, приказавшей долго жить, танкист-майор из соседней воинской части, солдатик-дезертир и семья беженцев из Средней Азии - дед-аксакал, супруги средних лет и девочка-подросток. В соприкосновении с чужаками старухи раскрывают всю диалектику замечательного русского характера, в котором есть все, и все без полутонов: и доброта без границ, и злоба беспредельная, и тупая зависть до смертоубийства, и сердобольная жалость до самоотречения, и любознательная открытость любым влияниям, и идиотически свирепая идиосинкразия.
     Старухи живут в полуразрушенных избах. Присутствие государства ощущается лишь в разговорах о задержанной на неопределенное время пенсии. Функции защиты и опоры при полном отсутствии властных структур берет на себя армия в лице перманентно пьяного майора, который временами жестоко поколачивает неверную супругу. Майора превосходно играет сам режиссер Сидоров. Майору и его корешам-танкистам бабульки наливают самогону, а касатики за это и в бесхозный сарай пальнут боевыми, чтобы его легче было разобрать на дрова, и могилку выкопают, когда настанет день еще одной ветхой старушенции отправиться на вечный покой.
     Драматические отношения жительниц деревни с семьей беженцев - смысловой и эмоциональный стержень фильма. Можно много говорить о необходимости толерантности, но достаточно посмотреть этот фильм - и понимаешь, как сложно воплощаются красивые тезисы в реальную жизнь. Финал оптимистичен, пронизан трогательной и светлой надеждой, которая, честно говоря, не вырастает из логики бытия, а есть проявление авторского произвола. Нужно очень любить людей такими, какие они есть, чтобы дарить им столь роскошный хеппи-энд.

Олег Сулькин
Москва - Нью-Йорк