"Норд-Ост": Теракт в прямом эфире

     Союз журналистов России пригласил главных редакторов и ведущих журналистов обсудить "Этические принципы профессионального поведения журналистов, освещающих акты терроризма и контртеррористические операции". Проект этого документа был предложен СЖ еще год назад после событий в Нью-Йорке, но приобрел национальную актуальность после московской трагедии "Норд-Оста".
     "При сборе информации журналист должен прежде всего думать о жизни заложников и потенциальных жертв. Вот почему он должен:
     - помнить, что спасение раненых и пострадавших, а также освобождение заложников имеют приоритет перед правом информирования общественности;
     - не брать интервью у террористов во время свершения ими террористического акта..."
     Эти и другие тезисы убедительны, так что некоторые редакторы тут же поставили свою подпись.
     Главный пафос всех выступлений был в том, что журналистское сообщество должно само выработать и принять правила действий журналистов в чрезвычайных обстоятельствах, дабы власть таким образом не смогла ввести цензуру и ограничить свободу слова.
     Под этим тезисом, напомним, как раз и подписались все участники совета экспертов "РГ", в том числе представители власти, понимая, что бывают такие пограничные мгновения, когда жизнь человека, находящегося в опасности, главнее свободы слова.
     Кстати: Индустриальный комитет СМИ намерен уже в начале ноября обсудить правила работы средств массовой информации в чрезвычайных ситуациях. Решение было принято на встрече председателя Индустриального комитета, гендиректора Первого канала Константина Эрнста, главы Минпечати РФ Михаила Лесина и его первого заместителя Михаила Сеславинского.

     Эксперты "Российской газеты" предлагают журналистскому сообществу выработать кодекс профессиональных действий в чрезвычайных обстоятельствах

     Как мы уже сообщали, в "Российской газете" прошел экстренный совет экспертов на тему "Теракт в прямом эфире", посвященный работе журналистов в дни захвата заложников. Наши гости - Сергей Ястржембский, помощник Президента РФ, Сергей Брилев, ведущий программы "Вести" на канале "Россия", Николай Горшков, корреспондент BBC-news (Великобритания), Ирина Петровская, обозреватель газеты "Известия", Борис Резник, заместитель председателя Комитета Государственной Думы по информационной политике, Виталий Третьяков, журналист, политолог, Савик Шустер, заместитель главного редактора службы информации телекомпании НТВ. Заседание совета экспертов вела заместитель главного редактора "Российской газеты" Ядвига Юферова.

     - Сегодня на смену единственному вопросу, как освободить заложников "Норд-Оста", пришли десятки других. В том числе, как работали журналисты, выполняя по сути роль информационного спецназа на этой войне с терроризмом. Мы предлагаем обсудить следующие вопросы: какие уроки обязательны для СМИ после трагедии "Норд-Оста"? Как власть взаимодействовала со СМИ в чрезвычайных обстоятельствах? Где границы свободы слова, которые журналисты не должны в такие дни переступать, и кто должен их обозначить?

     В. ТРЕТЬЯКОВ:
     - Журналист, который работает непосредственно на месте события, обязан передавать в редакцию все, что видит. У него нет ни времени, ни возможности отбирать информацию. К тому же он не знает, что передают другие каналы. Вся ответственность лежит не на рядовых репортерах, а на тех, кто выпускает материал в эфир.
     Мне глубоко не нравится подход некоторых СМИ к проблемам Чечни: априорное недоверие к словам и действиям российской власти. Очень часто это недоверие имеет под собой не мифологические, а реальные основания. Но откуда при этом априорное доверие к тому, что говорят с противоположной стороны, с той, которая противоборствует в данной ситуации российской власти? Нельзя называть себя объективным журналистом, работая по такому алгоритму.
     Когда журналисты пристрастно разбирают брак в деятельности власти, они почему-то забывают, что сами, действуя в форс-мажорных обстоятельствах, совершали ошибки. Тогда столь же пристрастно нужно разбирать и свои просчеты, поскольку СМИ, безусловно, играли одну из ключевых ролей в этой истории. Но при этом особо оговорю: журналисты, которые работали в тяжелейших условиях, входили в заминированный ДК, не будем говорить, что герои - но люди, которые реально рисковали своей жизнью. Это реальность. Пусть любой встанет на их место и скажет, что сделал бы лучше.
     Сейчас много версий того, как нужно было бы все сделать. В одной из газет прочитал: если бы заложников не развозили по больницам, а врачи встречали их у выхода из ДК сразу после штурма, то спасенных было бы больше. Это очень красиво - выдвинуть такую гуманистическую гипотезу. Но как ее осуществить в реальности? На глазах у всех 1000 автомобилей "скорой помощи" подогнать к зданию и ждать, что террористы не поймут, что готовится?

     С. ШУСТЕР:
     - Я думаю, что, во-первых, надо попытаться дать общую оценку работе журналистов. Ситуация была беспрецедентная. Разделим события на три фазы: фаза проникновения террористов,
     фаза военной операции и фаза медицинско-гуманитарная, назовем ее так, по спасению заложников.
     Первая фаза, конечно, не удовлетворительная, потому что ничего мы, журналисты, по-настоящему не сделали, чтобы предупредить власти о такой возможности. Не только ФСБ и МВД виноваты, но и мы сами. На наших редакционных летучках, готовя наши выпуски новостей, спецпрограммы, никогда не задавались таким вопросом. А после 11 сентября в принципе могли бы.
     Что касается спецоперации, которая была довольно успешной, - мы ей не навредили.
     Третья фаза - по спасению людей. Думаю, мы, может быть, и хотели бы ее выполнить лучше, но это уже проблема наших взаимоотношений с властями. Многое не показывают, многое скрывают. Может быть, мы не достаточно правильно работаем с властями в этом отношении - они прессы боятся.
     Теперь о границах дозволенного. В Буденновске Басаев получал слово и был национальным героем Чечни, серьезным действующим лицом в российской политике. Бараев такого слова не получил. И вся ситуация совсем иначе развивалась.
     Если мы вырабатываем общие правила работы журналистов во время кризисов - хотелось бы надеяться, чтобы они не повторились, то этот опыт нам показывает: слово террористам давать не надо. Мы же в российских условиях работаем и понимаем, что этот исламский терроризм с чеченским следом к такому кровавому пиару как раз и стремится. Они своего не получат и должны об этом знать. А тезис Виталия я бы продлил: "Я власти доверяю, потому что власть спасает людей".

     В. ТРЕТЬЯКОВ:
     - Я ей доверял в данной конкретной ситуации, не вообще...

     С. БРИЛЕВ:
     - В дни трагедии к зрителям прибавились террористы. Конечно, мы в эфир давали не все, чтобы не навредить людям внутри ДК. То, что не было четких редакционных правил, как поступать, как вести себя в подобных обстоятельствах, это прискорбно. Думаю, над этим нужно подумать во всех без исключения редакциях.
     Мне на мобильный по ночам звонили "оттуда". Конечно, звонили не сами заложники - их знакомые в Москве, которые требовали, чтобы мы в эфире передавали призыв выходить на демонстрацию под лозунгами "Прекратить войну в Чечне!" Оглядываясь назад, не сожалею о том, что мы такие звонки принимали, но не выдавали в эфир. Люди, захватившие заложников, пытались манипулировать и заложниками, и СМИ, и общественным сознанием.
     Доверяли мы или не доверяли власти? Я солидарен с такой позицией: а кому еще было доверять в тех условиях? Понятно было, что рано или поздно властям придется действовать. Это тот самый случай, когда мы все были готовы слушать то, что нам скажет власть. Поэтому разные версии, которых было очень много в первый день-полтора, я сознательно не выдавал в эфир, придерживал до того момента, когда в студию приходил Васильев или Зданович, чтобы перепроверить.

     - Сергей, это была самоцензура, здравый смысл, социальная ответственность? Чем вы руководствовались?

     - Боязнью за жизнь людей. Хотя это и звучит несколько высокопарно.

     Н. ГОРШКОВ:
     - Наше отличие было в том, что мы вещали на другую аудиторию. Но правила все те же. Самое главное правило для Би-би-си - не навреди. Не навреди заложникам, не навреди тем, кто их спасает. Не навреди родственникам заложников. Среди этих правил есть и такое: мы никогда первыми не передадим в эфир имена людей пострадавших или заложников. Сначала их родственники должны узнать это из компетентных источников, совершенно официально, а не услышать в эфире.
     Что касается границ свободы слова, то это границы приличия, наверное. Приличие, человечность, сострадание, уважение к чувствам тех людей, которые непосредственно задеты конфликтом. Если какая-то информация может навредить спасательным службам или людям, которые находятся в тяжелой ситуации, то мы можем ее придержать, невзирая на всю нашу борьбу за свободу слова.

     - Придерживаете на основании звонка спецслужб, властной просьбы, собственного убеждения?

     - Это двустороннее движение. Конечно, если власти нас просят придержать какую-то информацию и аргументируют четко, мы согласимся. С другой стороны, наши редакции сами решают, стоит ли спешить. Если мы считаем, что информация не вполне проверенная, носит оттенок сенсационности, может навредить, соображения конкуренции уходят на второй план.

     - Это вы уже в редакции принимаете решение?

     - Да. А репортер - это глаза и уши редакции. Но он тоже должен знать, что может сразу сказать в эфир, а что ему нужно сказать только по телефону за кадром. Как делаем мы: сначала связываемся с репортером и подробно обсуждаем, что тот собирается сказать в эфир. И можем сказать: нет, этого не говори. Решает все равно редактор программы: ему виднее, к нему стекается вся информация.
     Совершенно чудовищный, на мой взгляд, кадр - бутылка коньяка возле мертвого Бараева. Он во многом ставит под сомнение весь остальной видеоряд. Мы прекрасно знаем, что если слушатель или зритель ловит информационное издание на какой-то мельчайшей ошибке, он начинает ставить под сомнение все остальное, что ему сообщается.
     Попытка списать всю акцию на неуравновешенность Бараева, который пьет и пользуется наркотиками, уводит общество в сторону от главной темы - как это могло случиться, почему отчаянная группа молодых людей решила стать смертниками. На самом деле решили они стать или нет, мы тоже не знаем. Но здесь в чем проблема? Идет перекличка с Палестиной. Палестинские лагеря беженцев стали источником таких смертников. Лагеря в Ингушетии тоже начинают превращаться в источники таких смертников. И дело не в коньяке и наркотиках.
     Теперь о развертывании спасательных средств - Скорой помощи, пожарной команды. Западный телезритель, например, уже привык к тому, что, невзирая на то, будет ли штурм или нет, с самого начала такого кризиса на месте трагедии дежурят все возможные службы. Мало ли что случится? Ведь развязка может наступить не по воле власти. Кстати, я хотел бы затронуть вопрос, я знаю, очень болезненный: мы избегаем слова "террорист" в эфире.

     - Какие же эвфемизмы вы находите?

     - Повстанцы, боевики. Понимаете, кому-то террорист, а кому-то борец за свободу. И так далее. Люди могут сами сделать выбор.

     - Как вы называете ИРА в своих репортажах?

     - Вот уж их никогда не называем террористами. Активисты, боевики, экстремисты, радикалы. Но террористы... Грубо говоря, половина населения Северной Ирландии считает их борцами за свои права.

     - Ирина Петровская, в силу своих профессиональных обязанностей телекритика, смотрела все каналы. Ваши впечатления от работы коллег?

     И. ПЕТРОВСКАЯ:
     - Здесь правильно сказали: информационный спецназ. А с другой стороны - действия настоящего спецназа. И сегодня, когда начался самый опасный период - поиска виноватого, то военному спецназу мы списываем ошибки, признаем возможность жертв, а информационному отказываем в праве на ошибку, начинаем даже обвинять в пособничестве террористам. Это очень просто - найти тех людей, которые были все время на виду, и возложить на них всю ответственность за происходившее. Я абсолютно согласна с тем, что многие журналисты действительно совершали подвиги и делали свою работу в высшей степени профессионально, как группа, скажем, Сергея Дедуха, сюжет которой войдет теперь в историю. И слово "эксклюзив" теряет здесь свой радостный смысл, который обычно в него вкладывают телекомпании. Поэтому сегодня нельзя допустить, чтобы полетели чьи-то головы, потому что люди, наши коллеги, работавшие непосредственно на месте события, точно так же не знали, что происходит, особенно в первые сутки, и точно так же работали на ощупь, как работали, видимо, представители власти.
     Насчет априорного недоверия власти. Мне кажется, что в момент совершения событий критиковать и обсуждать действия власти было нельзя. После совершения событий - необходимо. Но не с точки зрения того, какой газ применяли, в каком количестве, кто имел право, кто не имел. А вот такие ситуации, когда не пускают родственников в больницы, когда не вывешены списки...
     Журналисты, по моим наблюдениям, часто не то чтобы нарушали какие-то правила, правил-то нет, они действовали по принципу - что не запрещено, то разрешено.
     То, что необходимость выработки определенных правил работы журналистов в экстремальных ситуациях давно назрела и давно обсуждаема, это совершенно очевидно. Чтобы нам сегодня не спустили сверху какие-нибудь циркуляры, чтобы не поувольняли людей, необходимо выработать просто конкретные пункты. У меня есть любимое пособие, которое называется "Руководство для создателей передач Би-би-си". Я знаю, что оно меняется, корректируется... Здесь есть специальный раздел "Вещание и терроризм", где эти ключевые вещи обозначены. В частности, одна из фраз в преамбуле: "Вещание должно постоянно соблюдать хрупкий баланс между ответственностью за надежную своевременную информацию и ответственностью за положение жертв. Оно не должно усиливать опасность для них или потакать террористам".
     Мне кажется, можно создать рабочую группу из журналистов, которые бы "отмониторили" все, что было в эфире и на страницах газет, и составили точный свод ошибок. Есть учебный фильм Би-би-си, который "Интерньюс" показывает: как нельзя работать в определенных обстоятельствах, где проходят редакторские ножницы.
     Конечно, среди нас есть те, кого научить этому нельзя вообще. Они в любом случае будут показывать веревку в доме повешенного и с этим ничего не сделаешь. Значит, опять же необходимо принимать определенные меры, вплоть до отлучения от профессии, если человек не может нести ответственность даже в тот момент, когда он знает, что из-за его неосторожного, хамского слова могут пострадать люди. Но, повторюсь, говорю о системе самоограничения - ни в коем случае не цензуры, и нам надо всем не допустить, чтобы сегодня на нас из-за этого давили и призывали к ограничению свободы слова.

     - Звучало предложение в чрезвычайных ситуациях приравнивать все телекомпании к государственным....

     - Не будь независимых СМИ, информация была бы менее объемной. И потом для того, чтобы зритель доверял, все-таки необходима определенная репутация СМИ. Для создания такой репутации необходимо, чтобы широкие круги общественности считали организацию телевещательную независимой, неконтролируемой властями, не предвзятой к той или иной партии или социальной группе.

     Н. ГОРШКОВ:
     - Такое предложение, конечно, нас всех не обрадует - считать все средства массовой информации государственными на время кризиса. Бывают серьезные кризисные ситуации, например, в Великобритании создаются пулы, когда несколько телекомпаний делят между собой доступ к информации, потому что весь район оцеплен полицией и войсками спецназначения. Государство напрямую не воздействует на редакционную политику, но каким-то образом контролирует доступ к самой щепетильной информации.

     С. БРИЛЕВ:
     - Как факт, этот пул был создан в этот раз.

     В. ТРЕТЬЯКОВ:
     - Мы сейчас говорим в основном о выступлениях журналистов в своих средствах массовой информации. И совершенно не говорим о выступлениях нежурналистов. К родственникам заложников нет никаких претензий. Другое дело, сколько, в каком объеме их нужно давать. Когда Аушев "гулял" по всем каналам и когда спрашивал, почему сегодня на улицы с протестом не вышли 100 тысяч русских, он о чем-нибудь думал? И тут же - Леонид Михайлович Рошаль, безусловный герой, который говорил взвешенно, дозированно, чтобы никого не обидеть. Списка не составишь, просто нужно ориентироваться.

     С. ШУСТЕР:
     - Почему Лев Лещенко имеет право петь гимн РФ перед матчем Россия-Албания, но не имеет права высказаться против войны в программе "Свобода слова"?

     В. ТРЕТЬЯКОВ:
     - Против войны имеет право высказаться в программе любой, но в тот конкретный момент требование прекратить войну, я считаю, было провокационным.

     Н. ГОРШКОВ:
     - Конкуренция может быть в скорости подачи информации, а может быть в качестве ее подачи. Это не надо забывать. Люди говорят: если Би-би-си об этом сообщило, то теперь, наверное, это правда. Мы сознательно замедляем иногда подачу информации, мы не хотим потом выглядеть такими поспешными крикунами, которые выбрасывают что-то, не разобравшись.

     Б. РЕЗНИК:
     - Я ни как журналист, ни как депутат в этих печальных событиях не участвовал, но никогда в прежней жизни не читал столько периодики, не смотрел столько времени телевизор и не слушал радио. Фактически это продолжалось круглые сутки. И, как мне кажется, пресса наша работала довольно профессионально. Одни лучше, другие хуже.
     Я не разделяю восторгов по поводу того, что власть вела себя безукоризненно. Считаю, что в той ситуации, наверное, это был единственно возможный выход, но то, что цена заплачена очень большая за все это, однозначно. И надо анализировать, как это все произошло, почему это допустили.
     К сожалению, если говорить с позиции законодательства, мы к подобным вещам абсолютно не готовы, хотя буквально накануне были приняты во втором чтении поправки к Закону о средствах массовой информации. Мы изменили статью 4 и статью 15 Закона о борьбе с терроризмом. Там говорится, что не допускается использование СМИ для разглашения сведений, составляющих государственную или иную специально охраняемую законом тайну. Нельзя раскрывать технические приемы и тактику проведения контртеррористической операции. Я проголосовал против этого закона. Потому что он поспешно сотворен. Он камуфлирует спецслужбы и лишает их общественного пригляда.

     Я. ЮФЕРОВА:
     - Перед тем как Сергею Владимировичу предоставить слово, хочу сформулировать свое ощущение: в нормальном демократическом обществе пресса остается прессой до тех пор, пока она оппонирует власти. Но вот грянули чрезвычайные обстоятельства, и та жа пресса, как один из гражданских институтов, начинает осознавать, что гарантировать необходимую степень безопасности личности и обществу может только сильное государство. Оппонируя государству в кризисных ситуациях, можем ли мы защитить гражданское общество? Вопросы, которые накопились к власти, мы сегодня будем задавать вам.

     С. ЯСТРЖЕМБСКИЙ:
     - Выскажу свою личную точку зрения на темы, которые здесь обсуждаются. К ним вела вся логика событий. Мне кажется, что журналистскому сообществу надо определиться вначале в собственной среде: как освещались эти события, что было правильно, что неправильно. А затем приступить к выработке внутри самого сообщества некоего кодекса поведения в чрезвычайных ситуациях, взяв за образец, может быть, Би-би-си, дополнив другими соображениями. Но я глубоко убежден, что эта работа должна проводиться вначале и преимущественно внутри сообщества журналистов, а не властью для журналистов.
     Перед тем как приехать сюда, переговорил с Александром Любимовым и Всеволодом Богдановым. По-моему, по этим вопросам у нас полное взаимопонимание. Ведущие организации - Медиа-союз и Союз журналистов - вполне могут поработать совместно. А если сочтут необходимым, пригласить кого-то от власти. Здесь, я думаю, был бы полезен взгляд на подобный кодекс со стороны сотрудников спецслужб, которые являются наиболее заинтересованными в данном случае лицами и которые могут предъявить ряд упреков, в том числе и по тому, как их действия отражались СМИ.
     За исключением пяти часов я все три дня находился на месте событий. И я не могу согласиться со многими претензиями, которые сейчас предъявляются власти. Имеет смысл анализировать происходившее в четком контексте времени. Представлять дело так, будто в штабе находилась некая группа людей, которая думала о том, как бы кого-то дезинформировать, - значит не представлять себе вообще ничего, что там происходило.
     Телевизор я смотрел урывками. Времени на то, чтобы сидеть и смотреть, не было. Из того, что я видел, чувство протеста у меня вызвало только одно - это демонстрация в прямом эфире передвижений спецназа. Прежде всего это незаконно. Это прямое нарушение Федерального закона о борьбе с терроризмом. Это говорит о том, что в некоторых средствах массовой информации плохо знают российское законодательство в той части, которая касается деятельности СМИ.

     В. ТРЕТЬЯКОВ:
     - Журналист существует в частности для того, чтобы разоблачать обманы власти в нормальной ситуации. Но в конфликте между властью и террористами, которые захватили заложников, задача власти - обмануть террористов. Следовательно, разоблачая власть в этот момент, мы помогаем террористам сделать то, что они хотят. Для меня это закон.

     С. ЯСТРЖЕМБСКИЙ:
     - Я уж не говорю о том, что подобного рода ситуации категорически невозможны в бастионах демократии, как они себя преподносят. На какой день появилась пресса у развалин двух "близнецов" в Нью-Йорке, кто мне может сказать? На седьмой день. И никто не протестовал. А здесь речь шла не о разборке развалин, а о спасении гигантской массы людей. При этом все знали, что в театральном центре есть телевизоры, и именно в этом момент осведомители могли предупредить террористов о том, что идет переброска техники и сосредотачивается спецназ... И в тот момент мы потребовали от телеканалов прекратить трансляцию. Это было сделано. Но, повторяю, это не должно происходить по принуждению. Этого не должно быть просто потому, что так нельзя делать.
     Вот это самая главная претензия с моей стороны к средствам массовой информации по освещению минувших событий. Все остальное - больше из области морально-этических ограничений или самоограничений. Как то: использование родственников заложников в прямом эфире или какие-то комментарии в отношении власти со стороны журналистов. Далеко не все можно отрегулировать нормой закона. А если даже норму закона прописать, то она, как вы знаете, может трактоваться очень широко. Поэтому я двумя руками за то, чтобы журналистское сообщество как можно быстрее выработало соответствующий кодекс поведения в чрезвычайных ситуациях.
     Согласен с оценками, что в целом СМИ сработали сдержанно, профессионально и адекватно ситуации. Не было такого, чтобы мы обратились с какой-то просьбой к журналистам и не дождались ответной реакции, нормальной, понимающей и человеческой. Ни одной! Более того, благодаря журналистам сохранялась информационная ниточка между оперативным штабом и террористами. Я бы поступил против совести, если бы сказал, что сейчас средства массовой информации надо делать крайними. Нашей ультралиберальной публике, которая, уютно устроившись на диване, видимо, наблюдала за всем происходившим, а сейчас дает рецепты, ссылаясь на международный опыт, хорошо было бы напомнить о многих неписаных правилах поведения, которые использовали в последние год-полтора после 11 сентября американские журналисты. С телеэкранов там полностью исчезло изображение разрушающихся "близнецов". Ведь никто не подсказывал, никто не побуждал из Белого дома, Госдепа или мэрии Нью-Йорка это сделать - это было самостоятельно принятое решение журналистского сообщества. Или возьмите договоренность между ведущими телеканалами не транслировать интервью бен Ладена. И американские телекомпании в данном случае не спрашивали у власти, является ли бен Ладен террористом в правовом понимании, есть ли судебное определение по нему? Почему же мы должны здесь демонстрировать другие образцы поведения, я не понимаю.

     В. ТРЕТЬЯКОВ:
     - Когда я обратил внимание на то, что рядом с рукой Бараева стоит бутылка коньяка, сразу понял, что эту бутылку кто-то поставил. Мне не нужны объяснения, я не поверил, что он в последний момент пил. Но вопрос - кто ее поставил? Это, может быть, случайное совпадение, и журналист должен был, зафиксировав, передать картинку. Но в редакции сидят люди более хладнокровные, более спокойные, и они должны оценить качество этой картинки, ее реальность и сопроводить соответствующим комментарием.

     С. ЯСТРЖЕМБСКИЙ:
     - На 100, на 150 процентов говорю, что не было никакой постановки. Первая съемка была съемкой ФСБ, потом снимала группа, которая пришла вместе со мной. Еще ничего не было разминировано. Входя в здание, ни один спецназовец не был уверен в том, что оттуда выйдет. Они все шли, можно сказать, на смерть, потому что в штабе не было ни одного сценария, который гарантировал бы жизнь им и заложникам. Уже известно о 150 кг взрывчатки, которая была профессионально размещена в зале. Это все надо понимать.
     Я сам удивился, когда увидел эту бутылку. Но никто никаких официальных комментариев не давал. Делать из этого некие далеко идущие выводы: мол, в штабе сидела группа по пропаганде и обработке общественного мнения - абсолютно несерьезно.
     Были претензии к первому выходу Васильева с сообщением о количестве жертв. А он не мог в тот момент назвать других цифр, у него была только цифра 67. Кто возьмет на себя смелость сказать, что на момент эвакуации людей было такое-то количество погибших? На моих глазах люди приходили в себя, как можно было вообще какие-то подсчеты проводить? Поэтому мы взяли паузу. Первый ответственный выход основного, как говорят, ньюсмейкера, которым был заместитель министра внутренних дел Васильев, произошел тогда, когда у нас появились первые обобщенные данные, пришедшие из моргов и больниц, когда был установлен факт смерти. И он сразу сказал, что были применены спецсредства. Обратите внимание. Никакого лукавства. В конечном итоге всегда спецслужбы и власть определяют, в любой стране мира, в какой степени раскрывать содержание спецопераций.
     Мы оговариваем возможные нормы будущего кодекса, например, запрет давать интервью террористов в эфир. А я не уверен, что это должно быть абсолютно так. В момент операции, может быть, с какой-то точки зрения руководителю оперативного штаба полезно, чтобы часть интервью попала на телеэкран. Например, у нас была попытка договориться с Бараевым о том, что мы даем 40-минутное интервью для освобождения всех 30 детей. Он категорически на это не пошел. Сказал: хотите - показывайте, хотите - не показывайте, меня это не интересует, эти дети умрут с нами.
     Вторая попытка была еще более сильная: через азербайджанский телеканал мы предлагали прямой выход на телеэкран для освобождения всех детей и всех женщин. Тоже было отвергнуто. За показом или непоказом интервью с террористами, на мой взгляд, должно стоять решение руководителя оперативного штаба.

     Н. ГОРШКОВ:
     - Может ли вообще пресса, журналисты выступать в качестве участников операции? Помогать, скажем, в переговорах? Во-первых, безопасность журналистов ставится здесь под угрозу. Потому что если противная сторона понимает, что они работают на штаб, тогда журналисты ставят под удар сами себя. И, во-вторых, как на это должно реагировать общество? Насколько будут доверять журналистам, если вдруг выяснится, что они действуют как активные участники в самой операции. Не следует ли ограничиться своей профессиональной деятельностью - информированием общества? Иначе стирается грань между тем, кто спецназ, кто журналист.

     С. ЯСТРЖЕМБСКИЙ:
     - На мой взгляд, если есть возможность спасти жизнь детей, женщин, больных и если журналисты сами предлагают помощь, отказаться от нее было бы верхом кощунства. Особо хочу сказать, как освещали трагедию в Москве западные СМИ. Мы наблюдаем в первый раз редкую картину, создаваемую для западного общественного мнения: оценка происшедшего со стороны глав государств и правительств Запада, спецслужб расходится с оценками СМИ западных стран. Причем расходится довольно существенно. Террористов чуть ли не диссидентами называют. Мне кажется, что до многих западных СМИ до сих пор не дошло, что мы все находимся в одной лодке. Россия очень четко это поняла и об этом заявила 11 сентября прошлого года. Каково было бы возмущение американского общественного мнения, если бы российские СМИ назвали безоружными диссидентами тех, кто направил самолеты на здания торгового центра в Нью-Йорке. Как можно до этого додуматься? У вас другие времена на дворе? Пора возвращаться в начало XXI века и посмотреть вокруг: откуда всем нам идет угроза. Забыть о том, что есть некие повстанцы, Че Гевары, Робин Гуды, если речь идет о России, и террористы, если - о Западе. Пока вы сами, обращаюсь я к западным журналистам, не избавитесь от двойных стандартов, западное общественное мнение не избавится от такого весьма своеобразного восприятия России.

     Н. ГОРШКОВ:
     - Если бы в какой-то западноевропейской стране (Штаты не берем - там все по-другому) случился такой захват и кончился бы гибелью стольких людей, думаю, пресса съела бы свое правительство с потрохами. И правительство любой западной страны после этого наверняка ушло в отставку.

     С. ЯСТРЖЕМБСКИЙ:
     - Возьмите 85-й год во Франции, захват аэропорта. Там было уничтожено до трети заложников при освобождении самолета, так как террористы планировали его использовать для атаки Парижа. Я не помню, чтобы по этому поводу правительство там уходило в отставку.

     Я. ЮФЕРОВА:
     - Мы сегодня в ходе дискуссии не разрешали чеченский конфликт, а скорее говорили о том, что находимся на Третьей мировой войне - войне с терроризмом - и каждый определяет на ней свое место. Из уст наших авторитетных экспертов прозвучали точные и важные выводы, которые непременно должны лечь в основу хартии или кодекса действий журналиста в чрезвычайных обстоятельствах. "Российская газета" берет на себя определенные обязательства, чтобы такая хартия у нашего профессионального сообщества непременно появилась.

Публикацию подготовил Игорь ПАНКОВ. Rambler's Top100 ServiceRambler - Top100