Камерному музыкальному театру "Санктъ-Петербургъ Опера" исполняется 25 лет. Юбилей отметят двумя премьерами и рядом спектаклей на других сценических площадках города - в память о тех временах, когда у труппы не было собственного здания. Об этом рассказал побывавший в редакции "РГ" художественный руководитель-директор "Санктъ-Петербургъ Оперы" Юрий Александров.
"Санктъ-Петербургъ Опера" - несомненно, один из самых непредсказуемых музыкальных театров. В "Пиковой даме" здесь на сцену выходит Сталин, действие "Бориса Годунова" происходит в поезде, а "Лючия ди Ламмермур" решена как противостояние отстраненного от реальной жизни мира готов и успешных офисных служащих. Но, несмотря на скандальную славу спектаклей камерного театра на Галерной улице, слово "эпатаж" здесь выглядит неуклюжим и неправильным.
Все дело в творческом эгоизме основателя и руководителя театра Юрия Александрова. Он делает ни на что не похожие постановки, потому что ему так интересно. Сводит публику с ума очередной неожиданной трактовкой, а потом "отпускает" спектакль, снимает с репертуара и ни капли не жалеет. Он общается чрезвычайно эмоционально и воодушевленно - взмахивая руками, срываясь на крик, переходя на шепот, увлекая всех, кто оказался рядом, в водоворот своей энергии.
Вначале я хотела спросить Александрова, как ему удается убеждать актеров участвовать в том, что порой кажется откровенным безумием, и не бунтует ли его труппа в ответ на совсем уж невероятные режиссерские идеи. Но вскоре поняла - это вопрос нелепый и неуместный. Примерно так же, как слово "эпатаж".
Две премьеры года
Российская газета: Юрий Исаакович, одна из премьер, обещанных вами в этом году - "Кармен". За свою многолетнюю режиссерскую карьеру вы взялись за эту оперу впервые, но начали с Музыкального театра Карелии - там премьера состоялась в декабре. Почему Петрозаводск опередил культурную столицу?
Юрий Александров: Это хитрость. На протяжении долгого времени я видел плохие спектакли. Мне много раз предлагали поставить "Кармен" - и в России, и за рубежом. Я каждый раз отказывался: мол, не вижу подходящей актрисы. Но на самом деле сам себе врал, боялся вымазаться в стереотипе с цыганщиной, пышными юбками, розами в волосах. Постановкой в Петрозаводске я доказал себе, что "Кармен" - хорошая опера.
Много лет меня волнует женская тема. Я ставил "Поругание Лукреции", "Тоску", Лючию ди Ламмермур, "Баттерфляй", где женщина-жертвенница, женщина-жертва. А здесь - совсем другое. Кармен - женщина, требующая жертву, женщина-хищница, самодостаточная, с правом выбора - таких сейчас много. При всем обаянии персонажа - почему бы не посмотреть на него с такой стороны? О, стоило вдуматься - и в этой пьесе открылись такие дырочки и заслонки, такие глубины, каких я не ожидал!
РГ: Карельская и петербургская "Кармен" будут разными?
Александров: Конечно. То есть идея останется, но сценическое решение в Петербурге будет принципиально иным.
РГ: Вы упомянули "Поругание Лукреции". Бриттена в принципе мало ставят, а это непростое произведение и вовсе выглядит коммерческим самоубийством. Из каких соображений вы взялись за него?
Александров: Это совершенная партитура. Причем написанная всего лишь для семнадцати музыкантов. Думаешь: ну почему так мало? Да потому что это было написано в 1946 году, сразу после войны. Разруха. Голод. Музыкантов нет. И Бриттен создал партитуру на ту группу, которая у него была. Абсолютно гениальную партитуру!
Когда я это понял, то подумал: ну как же я могу свой спектакль лишить того времени, в которое он был написан? История родилась в послевоенной, голодной, обезображенной Европе. И мой спектакль разделился на две части: на высший свет и на людей обычных, которые возвращались из концлагерей. В партитуре что? Женский хор сидит на левом камне, мужской - на правом, в руках держат книгу жизни и поют. Но ведь книга жизни - это и есть их жизнь! Так родилась сцена в зале, где эти несчастные люди вынуждены сосуществовать вместе, любя и ненавидя друг друга. И они смотрят на тех, кто на сцене - "современных патрициев", которые так же плачут, страдают и умирают...
Видите ли, современная режиссура - это не джинсы и кроссовки на сцене. Это - современное мышление. То, насколько происходящее сопрягается с современным миром или вступает в конфликт, насколько оно будоражит сознание. По большому счету я работаю в основном для себя. Любой спектакль - это моя история по поводу пьесы. В "Поругании Лукреции" встречаются два разных мира - мне интересно! Зрителю нравится - я счастлив. Кто-то не понимает - переживу.
РГ: Тогда выглядит непонятным выбор второй премьеры этого года, которая состоится уже в начале февраля, - "Обручение в монастыре". Что вас привлекло в избитом сюжете "Дуэньи"?
Александров: Прокофьев! Величие этого композитора беспредельно. Это гениальный человек с прекрасным чувством юмора. А поскольку у меня театр молодой, и в последнее время артистам пришлось пережить немало страданий и предсмертных мучений - в "Лючии ди Ламмермур", в "Дон Жуане", в "Богеме" - мне захотелось, чтобы они немного поиграли в себя. Я придумал спектакль про студентов, которые готовят свой диплом под названием "Дуэнья". Все начинается с тренировочных костюмов, а потом - жизнь и игра меняются местами…Вспыхивает адский, феерический пламень будущей премьеры!
И еще я захотел сделать спектакль без декораций - надоело железо. Поэтому на сцене у меня восемь цветных кубиков и несколько зеркал. Все! И только актерская техника, пластика, смысл...
Не надо консервировать спектакли
РГ: Доводилось ли вам смотреть собственный спектакль и думать: "Да, это гениально"?
Александров: Если человек так говорит - он круглый дурак. Гениальный спектакль поставить нельзя, можно поставить своевременный спектакль, который нужен сегодня - публике и, прежде всего, тебе.
Но все равно режиссер - это не постановка, а театр. Постановка спектакля - лишь самая первая ступень, грамотно сделать это должен любой человек, получивший соответствующий диплом. Создать собственную атмосферу, ансамбль - вот что важно! Второй этап - собственная труппа. Третий - самая, может быть, кульминация - это здание, в котором ты ставишь свои спектакли. Ну, эгоист я! Ну я хочу, чтобы после меня осталось не только воспоминание о постановках, но и театр. Ведь спектакли, к счастью, имеют обыкновение умирать. Это правильно. Пока спектакль актуален - он должен жить. Если нет, его надо чик - и выключить. Как свет в комнате.
У меня был такой эпизод. В молодости я работал в Белоруссии, поставил там ряд спектаклей. А потом, спустя полтора десятка лет, приехал. "Что у вас сегодня вечером? "Сказки Гофмана"? Отлично, хочу посмотреть". Прихожу, смотрю и говорю: "Боже мой, какой прелестный наивный спектакль. А кто это ставил?". Мне отвечают: "Это вы ставили". Невероятно! Я сам себя не узнал! Такая вера, такой свет, мне было 27 лет - юноша без невзгод и жизненного опыта. Я сейчас абсолютно другой человек, я бы все делал совершенно иначе. Это я к тому, что заморозить режиссера сложно. Так же и спектакли. Не надо их консервировать - они живые.
РГ: Надеюсь, ваша знаменитая "Пиковая дама" не ставится не потому что неактуальна, а исключительно из-за несоответствия декораций сцене камерного театра?
Александров: Долгое время, скитаясь, мы не знали, где что будем ставить. Для меня это был самый мучительный период, ведь режиссер должен знать свою площадку. А как поставить, если ты сегодня работаешь в Эрмитажном театре (сцена тринадцать метров), а завтра - в Юсуповском (пять метров)? Конечно, рождались спектакли, которые оставались там, где были поставлены. "Пиковая дама" родилась в Эрмитажном театре. Это мой любимейший, во многом этапный спектакль, квинтэссенция режиссерского мышления. К сожалению, сейчас нам не разрешают его играть на эрмитажной сцене: это хлопотно, надо приколачивать к полу металлические декорации, а там балет… Настаивать я не могу.
РГ: Может, сыграете "Пиковую" в этом году? Вы ведь обещали в честь юбилея устроить гастроли на других сценах города.
Александров: Сыграем обязательно. Если не в Эрмитажном театре, то на какую-нибудь другую театральную площадку нас с ним, надеюсь, пустят.
Свою "Пиковую даму" я бы никогда не поставил где-нибудь в провинции. Не потому что не доверяю тамошней публике. Просто в Петербурге, где идут три нормальные "Пиковые дамы", моя сумасшедшая имеет право на жизнь. Но в Америке я, например, ставил абсолютно классический вариант. Потому что там не знают, что такое Летний сад, Лебяжья канавка, Петербург Пушкина и Чайковского, а значит должны получить максимум представления о замысле авторов.
Режиссура - это умение не только поставить спектакль, но и сделать его именно для этого места, этого времени и этой публики. При этом порой приходится поступаться амбициями. А ведь режиссер - это клубок амбиций! Если их не иметь, невозможно повести за собой. Убедить всех - от костюмера до дирижера - в том, что твой замысел - единственно правильный, что сегодня надо играть только это и только так. И если у тебя нет амбициозности и блеска в глазах, ты никогда не сделаешь театр.
Это сложная игра с самим собой и с публикой. Существует такая позиция: вам не нравится - пошли вон, придет другой зритель. Не придет! Один раз ты оскорбишь публику - не нежеланием заискивать перед ней, а нежеланием прислушаться к ней - и останешься без зрителей. Я долго и непросто шел к этому компромиссу.
Я - не общепит
РГ: Раз уж зашел разговор о публике, вот неточная цитата с одного из музыкальных форумов: "В "Санктъ-Петербургъ Опера" лучшие голоса в городе. Слушать их - наслаждение. Но мы приходим - и смотрим в пол. Смириться с режиссурой Александрова мы не в силах"…
Александров: Интересное заявление… Наверное, лучше смотреть в пол, чем в потолок - это уже последняя стадия скуки в зале. А если серьезно, это прекрасно, что голоса нашего театра так высоко ценят. Я горд!
Возвращаясь к той же "Пиковой даме", которая нравится далеко не всем. У нас это история о России, своеобразная эпитафия двадцатому веку. Сцены показывают 1905 год, 1914-й, 1937-й, 1941-й - этапы жизни и путь Германа. Такого антигероя, русского архетипа, который, сжигая себя, убивает и все вокруг. Когда я работал над персонажем Графини, мне захотелось сделать из нее диву, кинозвезду, Любовь Орлову. Вначале она присутствует на балу у Сталина, а потом возвращается в свою коммунальную квартиру, в весь этот мрак и ужас (я сам вырос в такой коммуналке с шестнадцатью комнатами и одним туалетом). Графиня молода, красива, в чернобурой шубе, а вокруг нее - ничтожества, соседки в роли приживалок выхватывают и растаскивают врученный ей продуктовый набор, так же, как была отнята сама жизнь. На этом фоне французская песенка, в которой она вспоминает свое прошлое, звучит по-особенному сильно… Так вот, однажды в Эрмитажном театре я видел, как в этот момент в зале вскочила бабушка лет семидесяти с внучком: "Пойдем отсюда, я отведу тебя в нормальный театр, где графиня - бабушка". Ну кто-то хочет видеть бабушку, а я хотел видеть личную трагедию. Да, пять-шесть пар за спектакль могут уйти из зала. Но остальные-то настроятся на волну, поймут и аплодируют стоя.
Я - не общепит. Я не для всеобщего употребления. Мной можно и отравиться. К тому же, я думаю, что в "Санктъ-Петербургъ Опера" в основном ходят для того, чтобы пообщаться со мной. Хотя у меня есть и спокойные, классические спектакли - "Богема", "Тоска"...
РГ: …Только Тоска не умирает.
Александров: А я считаю, что в опере смерти быть не должно. Все равно должна оставаться какая-то щелка. Когда я ставил "Аиду", то финальная мизансцена была - в конце тоннеля крошечный лучик света - маленькая точка, и герои уходили туда, в глубину. Может, там ничего нет, может это просто светлячок, а может быть - выход… Отелло у меня умирал стоя, держа в объятиях Дездемону.
Это в жизни человек клюк - и откинулся. А какая может быть смерть в опере, если, умирая, человек поет длинную, прекраснейшую арию? И потом, духовная смерть - она, знаете ли, намного страшнее физической.
Я не эпатирую - я высказываюсь
РГ: Ваша прошлогодняя постановка "Князя Игоря" в московской "Новой Опере" обернулась настоящим скандалом. Вас обвиняли в глумлении над историей России и пренебрежении к произведению Бородина. Зачем вы пошли на эту провокацию?
Александров: Да, скандал с "Князем Игорем" был грандиозный! Причем, издеваясь над своими будущими критиками, я поставил три "Князя" одновременно. Чуть с ума не сошел.
В Самаре это был кристально-белоснежный спектакль. Там люди и так живут плохо, они долго ждали открытия театра после реставрации - ничего концептуационного там показывать не стоило. Я подарил им спектакль-дворец, очень красивый и безукоризненно традиционный.
В Ростове я поставил эскиз к московской версии. Давайте уже честно подойдем к материалу. Сколько можно делать сувенир из великой русской оперы? Что такое, допустим, поход князя на половцев, когда все противоречило - не было армии, жена валялась в ногах с грудным ребенком и даже природа восстала, послав затмение? Так ведь нет, все бросил к чертовой матери - и попер, чтобы после этого страдала все страна...
А вот в Москве я сделал то, о чем мечтал. Что и привело всех в шок. Я ликвидировал половецкие пляски. Нет, музыка осталась - она гениальна. Но я избавился от несоответствия жанров. Потому что это идиотизм - после гениально выписанного русского разгула с мордобоем и пьянкой, душной кельи, где томится несчастная Ярославна - и вдруг выскакивают символизирующие врагов люди в колготках, которые начинают плясать, размахивая малюсенькими луками (балетному большой лук не поднять). Это что, насмешка? Музыка гениальная, но зачем плясать под нее? И я сделал грандиозную сцену. Начинается с того, что на поле приходит Князь Игорь, чтобы покончить с собой. Руку с уже поднесенным к горлу ножом останавливает сын. А потом Кончак устраивает праздник - великий дастархан. Мне говорят: "Что же такое, у ваших половцев нет никакого вооружения, как же они воевали?" А как нас завовевывает Китай сейчас? Неужели оружием? Мишурой, тряпками, дешевкой! И вот вся эта свистопляска вокруг Князя Игоря, это жуткое шоу кончается тем, что его спаивают, рядят в татарский халат, шапку - и он сам начинает плясать под улюлюканье половцев. Что-то похожее мы соблюдали совсем недавно, со слезами, с криком, с воем. А когда в кульминации выезжает колесница, на которой в брачном объятии стоит его сын с Кончаковной, Игорь падает замертво. И после этого - финал, не традиционный, а который придумал я. Подымается занавес, на сцене все действующие лица. Там за чертой, на том свете. Звучит самая тихая музыка в опере - хор селян, акапельно, без оркестра, под звон колоколов. Седые Игорь и Ярославна медленно занимают свое место в сонме умерших и поют вместе с ними. Причем находясь не в первых рядах, а где-то там, позади. Так заканчивается русская опера "Князь Игорь". Наверное, она не понравится тем, кто хочет пафосного и имперского.
РГ: Полагаю, ставя оперу, вы были готовы к тому, что далеко не все будут вам аплодировать?
Александров: Конечно. Но я должен был высказаться на тему, которая меня беспокоит. Сказать о том, куда может завести элементарный авантюризм, кто за это отвечает и чем мы платим.
Я бы очень сожалел, если б не сделал этого, потому что до сих пор опера "Князь Игорь" казалось чем-то сладким и несовершенным. Поверьте, не было у меня никакого желания эпатировать публику. Только испробовать, как сцена заживет, если ее не отплясывать. Внутри этой музыки оказалось столько ручейков, оценок, взглядов, подходов, столько драматургии! Да, разразился скандал, но на спектакль, между тем, не попасть.
И уж во всяком случае, мне за эту постановку не стыдно. Это моя позиция, мое отношение к сегодняшнему состоянию общества.
РГ: Вы превращаете театр в площадку для высказывания гражданской позиции.
Александров: Я не превращаю - я высказываюсь. Так же, как я высказывал свою позицию в "Борисе Годунове", который сейчас идет в "Санктъ-Петербургъ Опера". Действие происходит в поезде, который мчится непонятно куда - как и сама Россия.
Смысл - русская душа, в какую ее ни заворачивай обертку, все равно остается прежней. И за последние пятьсот лет она не изменилась нисколько.
Спектакли останутся в легендах
РГ: Лучших всегда стремятся увести. Только за последнее время трое ваших солистов ушли в Большой театр. Обидно?
Александров: Мне очень нравится, когда у меня кого-то уводят. Появляется новый темперамент, новая кровь, мы взбудораживаемся, перетряхиваем простыни. Уходит один талант - на его место приходит другой. Не оскудела страна голосами.
Меня часто спрашивают: "Откуда у вас такая потрясающая труппа?". Очень просто. Вы приезжаете в провинциальный город, видите там солиста, привозите его сюда, снимаете ему квартиру, даете работу, устраиваете его ребенка в школу, мать - в больницу... Отмахиваются: "Нет, нам это не подходит". А между тем я свою труппу именно так и собирал. Сейчас, конечно, ребята к нам сами приходят из консерватории, приезжают из Москвы, а раньше это были подранки - я их так и называл.
Зато сейчас у меня сильнейшая труппа в России. Я это говорю абсолютно серьезно и ответственно.
РГ: Общепринятая мировая практика оперных театров - продажа выдающихся постановок на дисках. Почему вы не записываете свои спектакли?
Александров: Мне кажется, опера на диске - это совсем не то что опера вживую. И потом я не считаю, что есть спектакли, которые надо увековечивать. Все рабочие записи у меня имеются, а делать нетленку я не склонен. Искусство зафиксированное меня раздражает. Кто-то пойдет не в ту сторону, не так споет - и все испортит. Все, уже ничего не переделаешь, не вытащишь его из кадра. Может быть, это неправильно. Может быть, когда-нибудь мы тоже к придем к спектаклям на дисках… Хотя нет, это все равно какой-то суррогат. Пусть лучше наши оперы останутся в легендах.
Справка "РГ"
Камерный музыкальный театр "Санктъ-Петербургъ Опера" основан в 1987 году ведущим музыкальным режиссером России, снискавшим славу новатора оперного искусства, Юрием Александровым. Долгое время театр не имел своей площадки и только в 2003 году обрел собственное здание. Им стал особняк барона фон Дервиза на улице Галерной, 33, в центре старого Петербурга.