"Коляда-театр" показал на "Золотой маске" "Фронтовичку" по пьесе Анны Батуриной. Обезоруживающая искренность этого театра ставит все, что он делает, в зону критической недосягаемости: любое "но" здесь так же неуместно, как критика природного явления наподобие шаровой молнии - изменчивой, безыскусной, взрывоопасной.

Это театр личностный. Даже если в афише стоит имя другого автора - это все равно создание Коляды, щедро одаренного драматурга и режиссера. Это его понимание мира, жизни, театрального дела. "Фронтовичка" обозначает и достоинства, и потенциальные издержки этого понимания.

История возвращения Маши Небылицы с фронта в уральский городок, где ее ждут неверный жених, безрадостная работа в доме культуры и близко подступившая подлая смерть, сама по себе не несет ничего нового. Но она дает возможность Коляде-режиссеру построить спектакль на фирменных для его театра несоразмерностях убогой жизни - и романтических иллюзий. Жизнь вновь воссоздается из окружающего трэша, а носительница идеала - вновь музыка, участница всех его действ. Впрочем, война в пьесе - лишь "обстоятельство образа действия", а свежих драматургических прозрений, даже интуитивных, 24-летний автор не предъявил. Но есть юмор, чуткость к "бытовой речи", есть возможность все построить на контрастах: обвисшие балетные трико - и кирзовые сапоги, Бетховеном по сердцу - и тупым ножом по горлу.

Как драматургия Коляды открыла новый уровень "натуральности", так его театр полон лицами "из самой жизни". Его замечательные актеры непохожи на актеров - они тоже "натуральны" и не хотят "выходить из образа": это и их жизнь тоже. Не хотят отделять себя от "глубинки", которая столичному взгляду кажется замшелой, а на самом деле и являет собою Россию. Игру в эту натуральность Коляда в них культивирует даже за пределами сцены - не служители, упаси бог, Мельпомены, а те же "люди из глубинки". Это принципиально.

Этот доселе не освоенный искусством уровень жизни исследовался в литературе XIX века "физиологическим очерком", но долго оставался закрытым для театра и кино. Интерес к нему возник в постсоветское время - напомню лучшие явления театра.doc, фильмы "Волчок" Василия Сигарева, "Счастье мое" Сергея Лозницы, фильм Павла Костомарова и Александра Расторгуева "Я тебя люблю". В последней ленте предпринята оглушительная по результату попытка создать художественное пространство из документальных съемок, сделанных самими героями фильма - молодыми людьми ростовской окраины. Снимая себя такими, какие есть, они не думали ни о какой эстетике - эстетический код авторы искали уже в процессе монтажа.

Коляда пошел в этом направлении раньше других и стал первооткрывателем художественного пласта, создав новую, шоковую, для многих неприемлемую эстетику. И хотя для стороннего наблюдателя успех "Коляды-театра" сродни успеху "шоу фриков" - были такие заведения, эксплуатирующие отклонения от нормы, правота театра в том, что это и есть - наша родимая норма, а нам только открывают на нее глаза. Его сердце переполнено сочувствием к таким героям и к такой, реальной России. Оно сентиментально и наивно, оно готово разорваться от боли за эту заскорузлость. И мы, если способны, на боль откликаемся.

От стихий трудно требовать искусности - они иным берут. Подобно природе, "Коляда-театр" состоит из всего сразу - из поэзии и китча, Шекспира и физиологизма на грани фола. Но театр - все-таки игра, и недостаток искусности начинает замечаться. "Фронтовичка" обнажила устоявшиеся стереотипы - они доведены до чрезмерности. Знаменитые музыкально-хоровые "увертюры" Коляды, - пантомимы, предваряющие действие, - здесь безразмерны и сбивают ритм. Разбитная песня из трофейного фильма "Девушка моей мечты" перейдет в громогласное хоровое пение 3-й части Первого фортепианного концерта Бетховена, а оно сменится лучезарной "Дорожной" Дунаевского, и все это многократно повторится в ходе спектакля. Коляда передает несообразные контрасты советской жизни, но на таком фоне идет переброска первыми репликами - и они останутся нам неведомыми: на монотонном крике артисты теряют способность внятно доносить текст. Зычный кавардак - издержки актерской подготовки, которые Коляда тоже пытается ввести в ранг профессии. Он хочет предельной натуральности и не хочет "актеров-актерычей", но настоящего успеха обычно добивается все-таки с профи уровня Ирины Ермоловой, Василины Маковцевой или Сергея Федорова - с артистами, которые владеют нюансами. А упор на физиологичность приводит к самоповторам даже способного Олега Ягодина, что особенно чувствуется в "Фронтовичке", где жизнью пытается притвориться уж совсем педалированная, почти гротескная игра: согбенная спина, навек остановившийся взгляд и постоянное сглатывание соплей - не характер, а иероглиф.

Притом что первая же сцена - огонек папиросы во мгле, излом руки под едва слышимую бетховенскую элегию - напоминает о безошибочном чувстве театра, свойственном Коляде: он умеет одной деталью выразить ситуацию и судьбу. А Ирина Плесняева в главной роли убедительна без всякого физиологизма.

Финал испорчен неопытностью молодого драматурга: сцена убиения Марии не подготовлена ни характерами, ни ситуацией, а оживает героиня исключительно потому, что сюжет надо завершать.

Коляда-драматург обладает абсолютным слухом на правду. Коляда-режиссер похож на влюбленного, теряющего способность контролировать предмет своих чувств. Ему уже не хватает хладнокровия и, если хотите, отстраненности - способности увидеть свое во всех отношениях удивительное создание жестко критичным взглядом. Тогда и возникла бы необходимость притушить монотонное фортиссимо, сократить число повторов и устранить с обидной быстротой нарастающие актерские штампы-"приемчики".

Только при этих условиях замечательно талантливая, реально открывшая новые перспективы труппа перестанет быть "провинциальной экзотикой" и станет тем, чем она по идее задумана - командой артистов новой сценической школы, мастеров новой театральной эстетики.