Мой отец ушел на войну в 17 лет. Был призван в 1944-м, через год после того, как в саратовском госпитале умер от ран и обморожения вывезенный из окружения мой дед, воевавший в артиллерии.

Бабушка рассказывала мне о папиных проводах столько раз, что я могу крутить ее воспоминания, как кинопленку. Новобранцы сидят на скамейках в открытой полуторке на площади пыльного райцентра. Машина трогается, чья-то мать бежит вослед, протягивая забытый хлеб, чья-то столбенеет и падает на землю.

Папа любил говорить, что "не воевал". Ну разве это война, цеплять бомбы к самолетам в 44-м?! Не в 41-м же. Мы так усвоили всей семьей эту формулу, что я лишь намного позже, складывая осколки его воспоминаний, поняла, что это была настоящая война.

После Победы их, призванных перед концом войны, оставили на сверхсрочную службу в Германии. Отец прослужил в Германии 7 лет, приезжал в отпуск, привозил необычные привычки и манеры.

Вернувшись совсем ("мать чуть не задушила меня, обнимая"), привез с войны хрустальные сахарницу и вазу, фаянсовый кофейник и бесконечный интерес и любовь к Германии. Папа всегда относился к ней с подчеркнутым уважением и скрытым восхищением. Болтаясь в тылу взрослых застолий, мы, дети, то и дело слышали, какие в Германии пруды, какие в прудах карпы, как разносчик молока подъезжает на велосипеде и оставляет бутылки у порога и никто никогда ничего не утащит. Это было восхищение европейской культурой, всем строем европейской жизни. В воспоминаниях ни разу не пересеклись две в самом деле разные темы - трагедия войны и красота Германии и ее людей.

Фотографиями из Германии были заполнены все альбомы. Помню каждое лицо папиного однополчанина и тех, кто входил с ним в наряд, и тех, с кем он ездил на охоту. "Папа, а что это за речка?" - "Эльба".

За полгода до папиной кончины главврач нашей райбольницы стал придирчиво уточнять у нас на УЗИ, когда папа призывался и где служил, а потом неожиданно спросил: "Леонида Шевченко не помните?" - "Мой лучший друг". -"А мой отец". Через день они сидели у нас за столом, был папин день рождения.

- Помнишь старшего лейтенанта Кабанова?

- Помню, его еще летчики избили за то, что он, патрулируя город, арестовал в ресторане Героя Советского Союза.

- В немецкие рестораны - по правилам - офицеры ходить не имели права. Только если уж в самом высоком звании. Генерал мог зайти, но и то лишь глянуть, - слушали мы, "штатские", пояснения. - Если патруль кого-то задерживал, его тут же за решетку и брили наголо. Вот летчики и "вкатили" старшему лейтенанту Кабанову за арестованного и побритого друга.

Оба умерли через полгода после этой встречи с разницей в 14 дней. А я каждый год 9 Мая ставлю на стол папины военные "трофеи" - старые хрустальные немецкие сахарницу и вазу и фаянсовый кофейник.

- А вдруг они подумают, что это награбленное, - ужаснулась мама, когда я их показала университетским подругам-немкам. - А он их купил в магазине.

Правда, купил. В каком-то маленьком немецком городке.

Фото: Из семейного архива

Мой дед услышал о начале войны, когда красил забор возле своего деревянного дома в Новосибирске.

Он отложил кисточку и засобирался в военкомат. "Миша, ты бы хоть забор докрасил", - шептала и плакала бабушка. Он обнял ее: "Клавочка, жене красноармейца забор быстрее покрасят, чем я". И бывший бухгалтер лет сорока, у которого была по здоровью бронь от призыва, стал рядовым Сибирской добровольческой дивизии. Про сибиряков потом немцы будут говорить с восхищением и содроганием: "Они лежат в снегу и цветут, как розы". Дед до снега не дожил.

Бабушка получила от него три письма, а потом открытку от друга своего Миши, отправленную из деревеньки под Смоленском. На желтой бумаге рисунок: красноармеец в каске выставил из окопа винтовку, а на обороте самые страшные для нее слова. Михаил пошел за водой к речке, с противоположного берега в него выстрелил снайпер...

На следующий день бабушка - молодая, красивая, не сломленная в камере смертницы (угодила по доносу и чудом выбралась), переплывающая Обь туда и обратно, - вынула все зубы. Без единой кровинки, как семечки.

На руках у нее оставались две девочки-подростки - дочь и племянница, а еще парализованная сестра. Потом добавился и племянник от третьей сестры. Малолетняя троица ходила по улицам и пела: "Нам не страшна голодовка, у Красновых есть столовка". Главной поставщицей пропитания была нежно любимая коза Муся. Да еще что-то выращивали на лоскутке огорода возле дома. Не все соседи собирали свой урожай, воровство было тотальным. Но их огород не трогали - бабушка была учительницей, которую все уважали.

Школы посылали на уборку овощей в обезлюдевших колхозах. Мама вместе с классом собирала турнепс (после этого почти все девчонки надсадились и мучились всю жизнь). Игры тоже были военными. Для того чтобы дворовая команда присвоила ей имя Марины Расковой, прославленной "ночной ведьмы", мама прыгнула с козырька над подъездом (уровень почти второго этажа). А по соседней улице каждый день ходил на завод ее будущий муж, мой отец - двадцатилетний сталевар, начальник цеха. Он пять раз писал заявление на фронт, но такие мастера, как он, были нужны в тылу...

В сквере Славы Новосибирска высечены 30 266 фамилий новосибирцев, погибших в Великую Отечественную. В том числе и имя моего деда Михаила Григорьевича Краснова. Надо долго искать, чтобы найти эту строчку.

Первый Украинский фронт, связь и разведка, медаль "За отвагу" и орден Славы. О годах, проведенных дедом на войне, в семье знают немного. Он почти не рассказывал. Мы почти не спрашивали.

Спустя десятилетия после окончания Великой Отечественной мой отец, сын моего деда Петра Васильевича Харламова, был в гостях у Героя Советского Союза Черненко. Говорили, как водится, о войне, о подвиге, вспоминали тех, кого уже нет. Легендарный пулеметчик Николай Власович всегда с удовольствием принимал "несмышленых" потомков ветеранов.

Отец принес фотографию. Эта карточка и по сей день составляет весь военный архив деда. Больше показать было нечего. Награды схоронили вместе с ним.

Черненко посмотрел на фото и заметно оживился. Даже я, будучи еще школьником, которого в общем-то силком притащили на эту встречу, запретив футбол, увидел, как засверкали его глаза. Он медленно снял очки и с неподдель ным удовольствием произнес: "Вы хоть знаете, кто ваш батя?" Мы оба, замолчав, смотрели на Героя. "Он же у вас "отважный", - продолжал Николай Власович, - медаль "За отвагу" - это главная солдатская награда. Так и не рассказал за что? Молодец! Потому войну и выиграли".

Тут же мы узнали, что нашивка на левом рукаве гимнастерки означает тяжелое ранение. Никто из его детей так и не услышал историю о вражеской пуле, госпитале или о том, как чуть-чуть влево-вправо, и может быть...

Из того немногого, что он поведал, есть поучительная история.

Будучи командиром отделения 62-й кабельно-шестовой роты, ему все четыре года приходилось налаживать связь. На войне простых профессий вообще не бывает, но дело связиста всегда было на особом счету. Любой обрыв линии изначально предполагал возможность невозвращения. У этого самого обрыва обычно ждали.

Дед шел по кабелю, двое сопровождавших - в непосредственной близости. Неожиданно для товарищей он остановился. Не куря до самого конца войны и обладая чутким обонянием, запах табака распознавал на раз. Автоматная очередь в сторону дыма застала четырех немцев, готовых через пять секунд совершить то же самое действие в противоположную сторону. Линия связи обрывалась здесь.

Уйдя на фронт 28 июня, он вернулся только ближе к осени 1945-го. Ничего не говорил. А мы не спрашивали.

Мой дедушка, Решетников Иван Андреевич, попал на фронт сорокалетним "дедом" и провоевал всего полгода: с августа 1941-го по февраль 1942 года. Успел получить контузию и орден Красной Звезды.

Дед Ваня имел армейский опыт: в 1925 году окончил школу связи при 16-й дивизии ЛВО. Впрочем, это не уберегло от тяжелого ранения в голову в первые самые горячие месяцы Великой Отечественной. Он служил на Калининском фронте командиром взвода, понятно, связи. Попал в госпиталь в городе Иваново. Это было совсем рядом с домом. Когда бабушка явилась в госпиталь, чтобы забрать деда, то обомлела: он разучился говорить. Вернее, речевой аппарат был в порядке, слова получались четкими, без звуковых дефектов, но что-то в контуженной голове сильно перепуталось. Показывали ему на чашку, он называл ее березой, показывали на сапоги, он откликался: "Военкомат!" Врачи твердили: "Все наладится". Бабушка, не имея никакого образования, учила деда говорить по какой-то своей интуитивной методе. Речь восстановилась полностью, позднее он любил рассказывать нам, внукам, о своем, как он выражался "удачном" ранении. А получилось так. За несколько минут до того, как один немецкий снаряд разорвался в нескольких метрах от окопа, где прятался дед со своей катушкой связиста, осколком от другого ему оторвало мизинец. Дед поднял свой палец со снега, отряхнул "для дезинфекции" и крепко прижал к тому месту, где ему положено было быть. Потом потерял сознание. Нашли его почти уже замерзшим и долго не могли разжать руку, зафиксировавшую оторванный палец. Тот, как ни странно, прирос, хотя потом плохо двигался. Дед любил нам с братом демонстрировать этот корявый "подарок войны".

После войны дед дослужился до 25-метровой коммунальной комнаты в знаменитом "военном доме" на Большой Пироговской улице в Москве. Там жили в основном военлеты, но и артист Тихонов с артисткой Мордюковой тоже. Дед Иван работал в наркомате вооружения и гордился возможностью звонить маршалу Устинову, возглавляющему это ведомство, по прямому проводу. Дед имел выгодную гражданскую специальность после лесохимического техникума -"специалист по сухой перегонке древесины" и возглавлял в наркомате отдел Главного управления капитального строительства (ГУКС). К слову, несмотря на свои познания в "перегонке", дед Ваня практически не пил: купленные с получки чекушки достаивали до следующей зарплаты.

Дедовы связи со студенческими друзьями из лесных Вологодской и Кировской областей и опыт работы в ГУКСе стали причиной того, что в конце пятидесятых, освободив военлетовские квадратные метры, вместе с семьей он отправился осваивать подмосковные пустыри, предназначенные для строительства космических заводов. Перед самой своей смертью в 1977 году дед отметил золотую свадьбу и пятидесятилетие членства в ВКП(б). Он был из тех, кто всегда считал, что были "перегибы", но "общий путь верный". Из "перегибов" вспоминается восьмимесячная "отсидка" самого деда с последующей реабилитацией перед самой войной. Бабушка, которой пришлось туго с тремя малолетками на руках в отсутствие мужа, вряд ли одобряла его политическую снисходительность, но не перечила: любила с 15 лет.

Война для меня - это боль у отца в груди. У него был осколок в легком.

И хотя папа говорил, что ранение его не беспокоит, что врачи "специально" оставили этот кусочек разорвавшегося снаряда - все равно, мол, невозможно вынуть, мы в семье чувствовали: так просто носить в себе след Великой Отечественной нельзя. И я, мальчишка, представлял себе войну не тогда, когда играл в солдатиков, которых у меня было огромное множество. И не тогда, когда смотрел по телевизору фильмы "про фашистов". А когда отец хватался за бок. Я даже неосознанно гордился папиным осколком, словно самой высокой наградой.

Мой отец, Николай Семенович Ерастов, родился в 1922 году, а значит, ушел на фронт в неполные девятнадцать лет. Его мобилизовали из села Маис Пензенской области, где он родился и жил. Колю, как и двух его братьев и двух сестер, воспитывала мама - моя бабушка - одна: ее мужа раскулачили, сослали в Сибирь и лишь потом реабилитировали. Призвали в Красную армию и папиных братьев, старшего и младшего. Все трое, скажу, забегая вперед, вернулись с войны. Но все - с ранениями.

В военном билете Николая Ерастова было записано: "Младший лейтенант. Северо-Западное направление. 211-й минометный батальон". Служил он недолго, в одном из боев под Старой Руссой его ранило. Потом госпиталь, лечение. Я, когда учился в младших классах, почему-то всегда интересовался: "Пап, а немцев ты видел?" Отец вместо этого рассказывал нам, сыновьям, мне и старшему, Сергею, о том, как его с другими ранеными везли на машине в медсанчасть. Наверное, это было минное поле: шоферу, как показалось тогда папе, приходилось по интуиции объезжать опасные места. А тут еще в небе вражеские самолеты! Началась бомбежка...

Когда я в 1974 году, будучи юнкором "Пионерской правды", съездил в свою первую "служебную командировку", в Брянск, чтобы написать о памятнике погибшим водителям, который стоит вблизи города на Осиповой горке, отец разволновался. Сочинил несколько поэтических строчек: "И вечен памятник шоферам, как вечен подвигу салют..." Папа любил поэзию, сам писал стихи, правда, не публиковал их. Он, кстати, окончил филологический факультет МГУ им. Ломоносова. Сразу после войны он приехал из деревни в Москву поступать в университет, причем на крыше поезда, без билета. По окончании МГУ работал директором школы, старшим преподавателем русского языка и литературы в институте.

Папа знал наизусть многих поэтов, в первую очередь Пушкина и Есенина. Когда мы в школе проходили Великую Отечественную, заставлял меня вслух читать "Василия Теркина" Твардовского. А потом мы читали и "Теркина на том свете" - произведение, которое было под негласным запретом. Отец восторгался песней на стихотворение Евтушенко "Хотят ли русские войны?", говорил, что только за эту строчку его уже можно считать великим поэтом. Папа с огромным уважением относился к маршалу Жукову. Благодаря отцу я, как мне кажется, с молодых лет стал - пусть и понемножку - узнавать правду о войне, о том, кто такой был Сталин.

Почти в 45 лет папа начал самостоятельно изучать немецкий язык. Он повторял фразу, принад лежавшую одному из известных людей: "Я перестал ненавидеть немцев: у них есть Гете и Томас Манн". Он стал учить наизусть немецкую прозу и поэзию.

Отец ушел из жизни в мае 1985 года, вскоре после того, как ему вручили орден Отечественной войны I степени.

Моя война - это два моих деда, которые сгинули без вести.

Про одного, по линии отца, вообще ничего неизвестно. Ни где погиб, ни как. Однажды, после моей заметки под девичьей фамилией в одной из центральных газет, пришло письмо из Брестской области: мол, да, похоронен у нас Герой войны - Копышев Николай Петрович. Мол, расскажите, кто он и откуда. Рассказала и письмо послала. Но ответа так и не дождалась..

Про другого, Чичерина Ивана Максимовича - по линии мамы, один из деревенских, с которым он вместе служил, вроде бы рассказывал: "Тяжело раненного, его отправили на машине в госпиталь. Машина исчезла. Вместе с ранеными солдатами. Попала под бомбежку? Скорее всего. Но точных данных нет".

Так что такое моя война? Если честно, это прежде всего слезы моей мамы. В декабре 1966 года к Кремлевской стене переносили прах Неизвестного Солдата из братской могилы на 41-м километре шоссе Москва - Ленинград. Мне тогда было всего ничего. Но я очень хорошо помню, как долго мы сидели у телевизора с крохотным экраном: видимо, шла прямая трансляция. Смотрели, как сейчас говорят, на траурный кортеж. И мама, не переставая, плакала: "Может, это останки и твоих дедушек везут". А папа, который не любил никаких сантиментов или, как он говорил, "телячьих нежностей", почему-то долго и упорно кашлял.

Моя война - это болячки моих родителей, о которых они вслух не говорили, но которые я, ребенок, видела и чувствовала. Они родились на Орловщине - в деревнях с чудными названиями Ольгино и Тургеневка, в трех километрах друг от друга. Эти села оказались в самом пекле Курской дуги. Их сожгли дотла. Проутюжили танками. Самое ужасное, что то самое мирное население, об эвакуации которого много говорили и писали, никуда, как правило, на самом деле не эвакуировалось. Старики, женщины, дети вынуждены были прятаться по ледяным погребам. И все это аукнулось спустя годы. Именно оттуда, скажем, пошел повальный ревматизм у детей из местных деревень. Ревматизм сердца - такой диагноз поставили маме, когда ей исполнилось лишь восемнадцать. А Курскую дугу она пережила в семь лет.

Они спасались от бомбежек как могли. Бегали из Ольгино в Тургеневку и обратно. Мама рассказывала, как на обочине проселочной дороги сидели наши раненые. Почему их не увозили, она не знала. Один, без ног, все время просил пить. Воды у мамы не было. Но у нее был узелок с игрушками. И она его отдала раненому. А потом плакала: "Ну он же не попил!" И эта мысль, что солдат не попил, мучила ее всю жизнь - до самой смерти, а она не дожила лишь три месяца до 65-летия Победы.